Мировое сообщество и Английская школа

23.11.2021
В эссе обсуждается термин «международное сообщество» и его трактовки различными геополитическими направлениями: Английская школа, современная теория систем Лумана, концепция международных отношений, неореализм

Введение

Цель этого эссе состоит в том, чтобы провести ряд параллелей между понятием «международное сообщество» Английской школы и различными альтернативными концепциями мирового или глобального сообщества, включая современную теорию систем Лумана (СТС). В этом введении будет рассмотрено происхождение подхода, в частности, взаимосвязь между мышлением английской школы и «реализмом». Центральным принципом современной Английской школы (далее – АШ) является то, что можно установить четкое различие между реализмом и АШ. Эта позиция, приверженность которой отражают недавние попытки оживить АШ (здесь она называется «Новой АШ»), оспаривается в следующем разделе (Buzan, 1999).

Существует общее мнение, что финансируемый Рокфеллером «Британский комитет по теории международной политики», сформированный в 1950-х годах, представлял собой своего рода институциональное ядро для первоначальной АШ (Dunne, 1998). Этот комитет, в котором Хедли Булл позже выступал в качестве секретаря и самым влиятельным членом которого, возможно, был Мартин Уайт, провел встречу, осуществил обмен эссе и в 1966 году опубликовал то, что до сих пор является самой впечатляющей коллекцией, посвященной его главной концепции «международного сообщества», «Дипломатические расследования» (Butterfield and Wight, 1966). В 1970-х годах были опубликованы другие сборники, а также крупное исследование Булла «Анархическое общество»; послевоенное эссе Уайта «Политика власти», переизданное посмертно в расширенном издании вместе с его авторитетным эссе «Системы государств» (Donelan, 1978; Bull, 1977; Wight, 1977, 1978).

Хотя это основополагающие документы АШ, они были написаны до того, как был введен этот термин в критическом эссе Роя Джонса в 1981 году, и впоследствии были приняты вторым поколением ученых как несколько географически неточная интеллектуальная идентичность (Jones, 1981).

Джонс провел различие между авторами АШ и классическим реализмом, и это различие было принято такими авторами второго поколения, как Николас Уилер и Тим Данн, а также, с иной точки зрения, группой ученых – Новой АШ, – связанной с Барри Бьюзаном и Ричардом Литтлом, которые сегодня пытаются переопределить АШ как особую исследовательскую программу (Buzan, 1993 & 1999; Buzan and Little, 2000; Dunne, 1995 & 1999; Wheeler, 1992 & 2000).

Второе поколение представляет АШ как отчетливо прокладываемый промежуточный путь между реалистическими и утопическими формулировками, с его ключевой концепцией «международного общества», занимающей пространство между «международной системой» реализма и «мировым сообществом» утопизма, и, хотя Новая АШ менее привержена этому срединному пути, ее представители согласны с тем, что АШ не реалистична ни в каком общепринятом смысле (Brown, 1995).

Как будет изложено в следующем разделе, понятие международного общества действительно придает особый оттенок таким понятиям, как «баланс сил», но, возможно, этот нюанс действует, по сути, в рамках классической реалистической системы отсчета. Конечно, в 1960-х и 1970-х годах таких авторов, как Раймон Арон, Булл, Карр, Инис Клод, Джордж Кеннан, Ханс Моргентау, Уайт и Арнольд Вулферс, читали как таковых (без излишней углубленности в проблематику), так что британские члены этой группы занимали позицию, которая четко отличала их от Арона или «американцев». Скорее, ключевой контраст был между всеми этими авторами, с одной стороны, и сторонниками поведенческой революции в социальных науках, с другой. Поведенческий подход к международным отношениям (МО) был отвергнут Буллом в статье-антологии под не точно отражающим суть проблемы названием «Аргументы в пользу классического подхода» – на самом деле, это была фундаментальная атака на «сциентизм», предающая анафеме все способы построения моделей и попытки количественной оценки данных (Bull, 1969). Классическое/научное разделение было частично связано с методами, но также и с содержанием, некоторые современные «ученые» были менее ориентированы на государство, чем большинство «классических» ученых; это распространялось на всю профессиональную сферу в Великобритании, где «ученые», как правило, составляли меньшинство, большинство обвиняло их в стремлении к абстракции ради нее самой, неправильной количественной оценке и, как правило, в чрезмерном следовании американской поведенческой науке. Ученые, в свою очередь, уличили своих обвинителей в том, что они прибегли к домыслам, а не к надлежащей истории, в характерном для британской культуры большом незнании научных методов и основных статистических данных и, в целом, в сведении изучения МО к разделу беллетристики.

Это была серьезная дискуссия, которая отражала реальное разделение мнений в международных исследованиях, особенно в Великобритании, но такого разделения не было замечено между теоретиками международного общества и другими реалистами, перечисленными выше. Подход Моргентау к балансу сил, возможно, несколько отличался от подхода Булла и Уайта, но эти различия не рассматривались как кардинально различные подходы к международным отношениям. Авторитетное определение Уайтом «трех традиций международной теории» отделяет «реализм» как от «рационализма», так и от «революционизма», но утверждение о том, что подход международного общества особенно связан со второй из этих традиций – утверждение, которого придерживались более поздние приверженцы АШ, такие как Николас Уилер, – трудно подтвердить из его или Булла работ (Wight, 1991: например, Wheeler, 1992). «Реалист Английской школы» – это не оксюморон.

Почему же тогда идея о том, что концепция международного сообщества в АШ отличается от концепции реализма, получила широкое признание? Здесь необходимо задействовать новый фактор. Кеннет Уолтц, автор книги «Человек, государство и война» (1959) и бывший секретарь американского аналога Британского комитета, считался классическим реалистом в 1960-х и 1970-х годах, и тогда не предполагали, что аргументы этой книги, переработанные и пересобранные в 1979 году для создания «Теории международной политики», окажутся основополагающим материалом для серьезного переосмысления реалистического мышления. В этой ревизии традиционные реалистические концепции, такие как баланс сил, были объединены с методологией теории рационального выбора, которая сама по себе является конечным результатом влияния поведенческой революции на американскую политическую науку, с целью создания структурного реализма (или неореализма). Только после блестящей полемической работы Ричарда Эшли «Бедность неореализма» (1984) стало понятно, в какой степени идеи Уолтца (возможно, против его воли, см. Waltz, 1997) станут основой неоутилитарной теории МО.

В любом случае, появление структурного реализма и то, как его проблематика стала доминировать в академических международных отношениях США, подняло интересные вопросы о взаимосвязи между этим новым способом мышления и реализмом в исследованиях до 1979 года. По сути, реалисты старшего возраста были разделены на два лагеря – тех, кого можно с уверенностью считать прототипическими неореалистами, и тех, кого нельзя назвать таковыми. Кто относится к какому лагерю, конечно, вопрос спорный, но, вообще говоря, труднее соотнести с неореализмом тех реалистов прошлого, которые подчеркивали такие понятия, как культура, идентичность, нормы и свобода воли – и это темы, которые характеризуют работу АШ. Исходя из этого, относительно незаметные (хотя и значительные) фактические различия между «Анархическим обществом» Булла и «Теорией международной политики» Уолтца могут быть возведены в основные принципиальные положения; подход АШ становится способом (одним из способов) сохранения классического наследия теории МО от разрушительных последствий теории рационального выбора. И когда неоутилитаризм теории рационального выбора МО вызвал реакцию, которую теперь называют «конструктивизмом», конструктивисты с их акцентом на агентности, культуре, идентичности и правилах признали свою близость с АШ (Wendt, 1999: Dunne, 1995). Новые авторы АШ, хотя они и не так радикально враждебно относятся к неореалистическим формулировкам, чем их предшественники, сохраняют этот особый акцент.

Смысл данного обсуждения состоит в том, чтобы размежевать теорию МО и АШ; в отличие от некоторых ее приверженцев, теорию АШ нелегко отличить от реализма – действительно, в той мере, в какой она отражает общепринятые представления о государственном управлении, накопленные за последние три с половиной столетия (гораздо более широкий европейский опыт международных отношений, чем то предполагает наименование «английский»), она может претендовать на то, чтобы быть ближе к традиционному реализму, чем структурное разнообразие последнего, доминирующее в настоящее время.

Отличительные особенности теории международного общества (МО)

Если и есть одно утверждение, с которым большинство теоретиков АШ, за исключением некоторых членов Новой АШ, могут согласиться, так это то, что их референтным объектом является не «мировое сообщество», а «общество государств», «международное общество». АШ-теоретики не обязательно отрицают, что существуют виды моделей социальных взаимодействий, которые заставили других говорить о мировом сообществе, более того, они не обязательно возражают против самого последнего термина; скорее, их точка зрения заключается в том, что эти закономерности имеют место в контексте, обусловленном взаимосвязью межгосударственных отношений, и именно этот контекст, общество государств, является надлежащим объектом для изучения. Уже множество спорных моментов между двумя подходами уточнены, но идея «общества государств» все еще требует толкования.

Первый момент, который необходимо подчеркнуть, особенно в контексте этой работы, заключается в том, что существительное «общество» и прилагательное «социальный» используются теоретиками МО таким образом, что большинство социологов отнеслись бы к этому неодобрительно. Социологи склонны рассматривать «общество» как выражение чего-то очень важного и специфического в отношениях, которые оно обобщает, – это, возможно, особенно верно для парсоновской социологии и СТС. Для теоретиков МО этот термин используется гораздо более свободно; «общество государств» означает немногим больше, чем объединение государств, взаимоотношения которых регулируются нормами. Это расплывчатое значение термина «общество» может расстроить социологов, но до тех пор, пока они понимают, что это искусственный термин без коннотаций, которые следует иметь в виду, взаимопониманию не нужно препятствовать.

Государственно-ориентированное понятие международного общества противоречит понятию международной системы; как общества, так и системы характеризуются наличием закономерностей (иначе ни то, ни другое не могло бы существовать), но в международном обществе эти закономерности считаются регулируемыми нормами, тогда как в международной системе они понимаются просто как продукт объективных сил. Чтобы проиллюстрировать это различие, кратко рассмотрим суждения Булла и Уолтца о балансе сил. Для Уолтца баланс сил – это и есть «Теория международной политики»; равновесие – это то, что может произойти, когда государства, стремящиеся выжить, реагируют на изменения в возможностях других государств – нет никакой гарантии, что равновесие действительно возникнет, но поскольку государства не желают терпеть ущерб, который является вероятным следствием того, что другое государство получит преимущество, существует тенденция к сбалансированному поведению (Waltz, 1979). На самом деле никто не хочет создавать баланс сил; это происходит, если вообще происходит, как непреднамеренное следствие проблемы анархии. Булл рассматривает эту возможность и отвергает ее; такой баланс был бы «случайным» и неустойчивым (Bull, 1977:100). Баланс сил будет существовать только в том случае, если значительное число могущественных государств решат создать и поддерживать его. Выбор баланса сил и для него является не просто результатом неоутилитарного расчета на то, что другие стратегии (господство, соперничество, безразличие) нежизнеспособны «по разумной цене» – что соответствовало бы неореалистическому анализу, – а скорее основано на позитивной позиции, что сохранение общества государств желательно в своих собственных интересах. Баланс сил в конечном счете зависит от самоограничения государств, а не просто от их способности сдерживать других. На практике здесь есть лишь небольшая разница между Буллом и Уолтцем; с точки зрения политики они почти всегда давали бы один и тот же совет, и рациональный мир Уолтца был бы едва отличим от управляемого нормами мира Булла. Но разница в структуре аргументации довольно резкая.

Теоретики МО согласны с тем, что сохранение общества государств желательно. Почему? Булл предполагает, что баланс сил является важной чертой международного порядка, но порядок как таковой вряд ли может быть целью общества государств; очень мало смысла думать о сохранении порядка просто потому, что это порядок. Скорее, в обществе государств должно быть что-то существенное, что желательно само по себе. Здесь становится важной взаимосвязь между МО и различными представлениями о Благе.

С одной стороны, общество государств желательно, потому что оно представляет собой рациональный политический порядок для человечества в целом[1]. Человеческое процветание требует социального общения, которое, в свою очередь, требует политического порядка, то есть контекста, в котором можно следить за общим устройством общества, принимать и применять законы, рассматривать трудные дела. Проблемы масштаба сами по себе сделали бы невозможным единый глобальный политический порядок. Законы теряют свою эффективность на расстоянии, и тирания менее вероятна, если политическое общество возникает во всечеловеческом масштабе. Таким образом, множественность политических властей – общество государств – является наилучшим способом реализации блага для человечества в целом. Как говорит Булл, по этой причине государства являются местными агентами общего блага.

Такой подход к обществу государств можно найти, среди прочего, у тех писателей XVIII века, которые называли тогдашнюю Европу «одной великой республикой»; существование отдельных государств сохраняло «свободы» каждого, но в рамках, которые предоставляли возможность для процветания всех. Следует отметить, что эта концепция общества государств не поддерживает доктрину сильного суверенитета и, например, соответствует нынешнему международному режиму в области прав человека. Если telos (цель) международного сообщества состоит в том, чтобы способствовать процветанию человечества, то суверенные права не могут использоваться в качестве аргумента в поддержку тирании.

Родственный, но контрастирующий подход, также имеющий некоторые аристотелевские корни, но с учетом специфики, утверждает, что оправдание общества государств состоит в том, что оно позволяет процветать различным концепциям Блага. Международное общество – это практическая ассоциация, которая не должна быть связана с каким-либо конкретным пониманием требований человеческого процветания. Эти требования различаются от места к месту – хорошее общество основывается на общем понимании членов политического сообщества, а не на естественном разуме, и цель общества государств состоит в том, чтобы позволить этому общему пониманию развиваться. Эта позиция была хорошо сформулирована Терри Нарденом, который адаптирует различие Майкла Оукшотта между «гражданской ассоциацией» и «ассоциацией предприятий», чтобы утверждать, что международное общество аналогично первому, то есть выступает как «практическая ассоциация», которая позволяет государствам сосуществовать в условиях мира и справедливости (Oakeshott 1975: Nardin, 1983). В этом контексте следует отметить, что справедливость следует понимать в терминах Оукшотта как «процедурную» (честные правила, применяемые справедливо), а не «распределительную», она и явно связана с классическими концепциями международного права. Такой подход менее очевидно связан с европейским, христианским взглядом на мир (что может быть главным преимуществом в XXI веке), более благоприятным для сильной доктрины суверенитета и несколько скептически относящимся к законности международного режима прав человека, который может основываться на одной конкретной концепции Добра.

Ни одна из версий оправдания международного общества не совместима с неореалистическим видением мира. У общества государств есть телос, есть причина, по которой мы имеем и нуждаемся в международном обществе, тогда как с неореалистической точки зрения существование множественных политических властей является случайным – просто так получилось, что у нас анархическая система, все остальное вытекает из этого. Об этих проблемах можно было бы сказать гораздо больше – и ниже будет рассмотрена определенная двусмысленность представления о том, что международное общество регулируется нормами, – но, возможно, лучше всего указать на контраст не между теорией МО и неореализмом, а между обществом государств и множеством различных представлений о мировом сообществе.

Международное общество и «паутинная» модель мирового сообщества

Теоретики МО не занимались ни представлениями Стэнфордской школы о мировом сообществе, ни современной теорией систем Лумана, но понятие Джона Бертона о «мировом сообществе» было в 1960-х и 70-х годах предметом большого интереса и враждебности к британским теоретикам МО того времени, и, хотя бертонианство больше не является основной силой, это взаимодействие стоит рассмотреть, чтобы оно могло рассказать нам о мировом сообществе в целом.

Бертон и его коллеги (особенно Майкл Бэнкс, А. Дж. Р. Грум и Кристофер Митчелл) одновременно считались лондонскими представителями поведенческой революции и, что более правдоподобно, сторонниками субстантивного взгляда на глобальную политику, радикально расходящегося с перспективой МО (Burton et al, 1974). Теоретики МО не имели особых возражений против идеи о том, что можно определить виды «паутины», на которых основывался анализ Бертона; мировое сообщество в смысле такой сети социальных отношений могло бы счастливо сосуществовать с обществом государств. Действительно, Булл идентифицирует именно такое явление, а Новая АШ очень заинтересована его динамикой (Bull, 1977:269). Но что особенно важно, анализ Бертона отрицал возможность такого сосуществования, утверждая вместо этого, что, поскольку существует межгосударственная система, она не является социальной и паразитирует на мировом сообществе. Спор здесь вращается вокруг фундаментальных вопросов: природы государства, роли власти в общественной жизни и истоков конфликтов.

С точки зрения Бертона, конфликт – это субъективное явление, всегда дисфункциональное и всегда предотвратимое. Не существует такого понятия, как объективный конфликт интересов; конфликты возникают из-за того, что люди преследуют несовместимые цели/ценности, но нет причин, по которым они не должны корректировать свои цели/ценности до тех пор, пока они не станут полностью совместимыми, и в этом случае конфликт будет разрешен (Burton, 1969 и 1979). Поскольку конфликт дисфункционален и его можно избежать, разумно спросить, почему он является такой эндемичной чертой социальной жизни. Ответ Бертона на этот вопрос основывается на его представлении о государстве. Он утверждает, что системы действий, в принципе, самонастраиваются; участники «нормальных» социальных систем не имеют возможности эффективно противостоять давлению, требующему адаптации, когда происходят изменения. Привилегированные будут участвовать в защите ролей, но безуспешно, потому что у них есть доступ только к ресурсам внутри самой системы; они обязаны изменить свои цели/ценности, чтобы сделать их совместимыми с целями/ценностями других. Ролевая защита – это универсальное явление, но защитникам ролей не хватает власти, власть определяется как способность противостоять изменениям. Так почему же возникает конфликт? Потому что некоторые системы действий не являются «нормальными»: административно-политические системы, т. е. государства, пересекают границы других систем действий и претендуют на право управлять и регулировать эти системы в пределах конкретных физических (в отличие от системных) границ. Государства действительно обладают властью, то есть способностью сопротивляться переменам, действовать несистемно – или, по крайней мере, думать, что они это делают, – и при осуществлении этой власти они создают конфликт[2]. Эта позиция может быть обобщена рядом положений, каждое из которых оспаривается всеми разновидностями теории МО.

Во-первых, все так называемые международные конфликты являются результатом интернационализации внутренних конфликтов. Такой вещи, как «дилемма безопасности», не существует; такие понятия, как «баланс сил», являются фикцией, служащей интересам государственных бюрократов. Очевидно, что теоретики МО не согласились бы с идеей о том, что все международные конфликты имеют внутренние корни. Во-вторых, именно государство создает конфликт своей способностью сопротивляться изменениям. Власть принадлежит государству и только государству, потому что только государство способно использовать несистемные силы для сопротивления переменам. С точки зрения МО, это совершенно неправильно; власть является особенностью всех социальных отношений, и хотя суверенное государство может обладать монополией на законное применение силы, это не означает, что оно является единственным обладателем власти. В-третьих, государство, таким образом, является проблемой, а не решением; в отсутствие государственной власти конфликт не возник бы или исчез, проблемы решались бы «системно», т. е. без обращения к несистемным ресурсам. Это относится к очевидным конфликтам из-за материальных ресурсов, но также и к политике «идентичности» – с точки зрения Бертона, идентичность является центральной потребностью индивидов, но потребностью, которую можно удовлетворить без конфликтов. То, что идентичность часто кажется источником конфликта, вводит в заблуждение – именно использование государственной власти для поддержки идентичности создает конфликт.

Теоретики МО яростно сопротивлялись этому последнему выводу. Множество различных представлений о природе государства совместимы с перспективой МО, от либерального представления о том, что государство является решением определенных проблем коллективных действий, до более положительная роль, отведенная институту гегельянцами (и кантианцами), но представление о том, что государство на самом деле создает проблемы, просто не годится. Бертон отрицал, что он был анархистом, утверждая вместо этого, что то, что он искал, было «законными» государствами, но было трудно понять, как его представление о законности, которое основывалось на признании власти государства всеми его гражданами, могло быть правдоподобно выполнено.

Как показывает этот набросок проблем, конфронтация между видением Бертона мирового сообщества и понятием международного общества в АШ была более или менее тотальной. Действительно, в некоторых отношениях позиция Бертона была ближе к позиции жесткого реалиста, чем к позиции теоретика МО. Его представление о государстве как о простой концентрации власти, его вера в то, что международное право представляет волю сильных, его неприятие идеи о том, что межгосударственные отношения могут регулироваться нормами, и его скептицизм по отношению к международным институтам - все это гораздо теснее связывало его с политикой экстремальной власти, от которой даже более «реалистичные» теоретики хотели дистанцироваться.

Что гораздо труднее предсказать, так это то, какова была бы связь между теорией мирового сообщества Бертона и теорией МО, если бы формулировки Бертона были менее бескомпромиссными, если бы он утверждал, например, что не «все», а «большинство» или даже «почти все» конфликты имеют внутреннее происхождение? Анализ Бертона в сочетании с открытостью к различным перспективам на межгосударственном уровне вполне мог бы привести к modus vivendi с мышлением АШ. Как отмечалось выше, мышлению АШ не присуще ничего такого, что приводило бы к отрицанию того, что мировое сообщество могло бы существовать. На карту поставлена роль (и относительная важность) общества государств как подмножества или особого случая такого мирового сообщества. Плюралистическая школа «сложной взаимозависимости», которая недолго процветала в 1970-х годах, рассматривала обычные межгосударственные отношения как такой особый случай. Однако сложная взаимозависимость имела более традиционное представление о власти, чем то, которое предлагали бертонианцы. Бертоновское понятие «несистемного» поведения, то есть неспособности решать проблемы с точки зрения системы, в которой они возникают, используя ресурсы из других контекстов, чтобы противостоять изменениям, трудно вписать в перспективу МО, и поскольку «мировое сообщество» связано с такой концепцией власти, вероятность нахождения точек пересечения между интеллектуалами невелика. Но так ли это? Франкфуртско-дармштадтская концепция мирового сообщества (о которой см., например, Albert-и др., 2000), хотя и симпатизирует идеям Бертона, также открыта для взаимодействия с АШ. По сути, эти ученые, которые (что не случайно) более приспособлены к изменениям в мировой экономике, чем считалось Бертоном в 1960-х и 1970-х годах, рассматривают понятие мирового сообщества индивидов, идентифицированных Буллом, и прорабатывают, что такое общество будет означать для общества государств так, как Булл никогда этого не делал. Во-вторых, однако, есть современные авторы, рассуждающие о «мировом сообществе», которые относительно не затронуты бертоновской мыслью, и в следующих разделах этого эссе будут рассмотрены их работы.

Международное общество и современные теории мирового сообщества

Не-бертоновские представления о мировом сообществе, разработанные «так называемой» Стэнфордской школой или, в форме «объединенного общества» (society of society) СТС, не привлекли внимания теоретиков АШ, но мы все еще можем спросить, могут ли эти новые понятия конструктивно взаимодействовать с мышлением АШ. Структурно аналогичный вопрос можно задать и с другой стороны. «Стэнфорд» и СТС имели некоторое отношение к традиционной теории международных отношений, но рассматриваемая теория почти всегда является «реализмом», который в данном контексте понимается как современный неореализм, охватывающий его классических реалистических предшественников и, иногда, его современных «конструктивистских» критиков. Понятие общества государств, разработанное Буллом, Уайтом и др., редко подвергается тщательному изучению. Это пренебрежение может просто проистекать из незнания мышления Английской школы или, возможно, в той мере, в какой последнее известно, оно рассматривается как охватываемое широким понятием «реализм». Другими словами, идея международного общества воспринимается как довольно расплывчатый, социологически неточный способ описания межгосударственной системы. Как было предложено выше, это (неявное) уравнение теории МО с реализмом на самом деле не может быть необоснованным, но вызывает вопросы. Точно так же, как нам нужно спросить, интересно и уместно ли современные теории мирового сообщества отличаются от анализа Бертона, нам нужно спросить, может ли быть оправдано пренебрежение теорией МО современными теоретиками.

На уровне онтологии разрыв между теорией МО, «Стэнфордом» и СТС кажется огромным, возможно, даже непреодолимым. В первом приближении мыслители АШ считают, что «государство» онтологически предшествует «обществу государств». Безусловно, основное положение большинства теоретиков МО заключается в том, что вполне возможно, что «государства» (используя термин в широком смысле для описания любой территориальной политической единицы) могут существовать без формирования «общества»; работа Мартина Уайта здесь поучительна и, хотя Алан Джеймс отрицает, что существует существенная разница между «системой» и «обществом», она свидетельствует о почти достигнутом консенсусе (Wight, 1977; James, 1993).

Более того, это одна из областей, где теория АШ и неореализм вступают в контакт друг с другом – см., например, защиту реализма Роберта Гилпина, в которой подчеркивается онтологическое первенство группы (Gilpin, 1984). Современная теория мирового сообщества видит вещи радикально по-другому. «Стэнфордский» подход подчеркивает степень, в которой государства формируются мировыми культурными и ассоциативными процессами, и, таким образом, четко определяет онтологический приоритет мирового сообщества как такового; онтология – это сложный вопрос в СТС, который Альберт в этом томе описывает как «антионтологический», но само понятие саморефлексивной, автопоэтической системы противоречило бы любому представлению о первичности компонентов системы (которые, в любом случае, не являются состояниями). Таким образом, существует разница между обоими этими (очень разными) подходами и теорией. Но есть ли в этом разница, которая имеет значение? Возможно, она не так велика, как можно было бы ожидать в случае со Стэнфордской школой.

Хотя авторы из Стэнфорда утверждают, что идентичность, структуры и поведение национальных государств формируются мировым сообществом, это не означает, что для них государства являются слабыми субъектами или что поведение государств напрямую определяется мировыми социальными факторами, что они не играют позитивной роли в удовлетворении потребностей своего населения, что они являются единственными обладателями власти в мировом сообществе или, всегда, источником конфликтов в мировом сообществе – другими словами, в изложении представителей Стэнфорда о мировом сообществе очень мало бертоновских излишеств/недооценок. Скорее, утверждение состоит в том, что «мировая культура чествует, поддерживает и стандартизирует сильных, но в культурном отношении несколько прирученных национальных действующих лиц» (Meyer et al, 1997, 173) – утверждение, с которым большинство теоретиков могли бы с радостью согласиться. Особенностью «общества государств» является то, что оно также «приручает» национальных действующих лиц, приучая их вести себя определенным образом. В XIX веке это было известно как навязывание «стандартов цивилизации» режимам, которые не соблюдали верховенство закона или не уважали права собственности способами, которые члены тогдашнего преимущественно европейского общества государств считали адекватными; «культурное укрощение» – довольно хороший, хотя и несколько эвфемистичный термин для описания этого процесса (Gong, 1984). И, как и в случае со Стэнфордской школой, теория МО не предполагает, что этот процесс социализации превращает государства в слабых субъектов, лишенных автономии. Скорее, предположение состоит в том, что самоограничение, связанное с членством в обществе государств, готовность принять определенные авторитетные практики права и дипломатии, в конечном счете, является источником силы. Обращая этот вопрос вспять, один из моментов исследований Уайтом до-современных систем государств состоял в том, что члены этих систем, возможно, были менее ограничены такой практикой, но на самом деле находились в меньшей безопасности, были менее способными обеспечить свое собственное выживание (Wight, 1977).

Стэнфордская школа и Английская школа не говорят здесь об одном и том же, но с точки зрения их практических последствий эти два подхода не всегда и не обязательно несовместимы. Эта связь может быть обусловлена существованием в обоих направлениях мысли «структурационистских» тенденций. С точки зрения МО, государства онтологически предшествуют обществу государств, и нет никакого смысла в том, что они созданы этим обществом – это противоречит полностью системной теории, такой как теория Валлерстайна, где действующие лица понимаются как созданные системой (Wallerstein, 1974). С другой стороны, ясно, что членство в обществе государств несколько меняет характер государства – насколько сильно меняется этот характер, является предметом спора между различными ветвями теории МО, но то, что есть некоторые изменения, кажется неоспоримым. Другими словами, есть взгляд, при котором государство и общество государств рассматриваются как «совместно созданные»; именно эта позиция устанавливает связь между теорией МО и «конструктивизмом» и устанавливает различие между теорией МО и конструктивизмом, с одной стороны, и неореализмом, с другой, причем последний придерживается идеи о том, что коллективная идентичность действующих лиц не имеет отношения к их международному поведению. Конструктивисты могут придавать гораздо большее значение важности коллективной идентичности, чем теоретики, но основополагающий механизм совместной конституции присутствует в обоих подходах (Dunne, 1995; Wendt, 1999). И, похоже, в подходе Стэнфордской школы к мировому сообществу. У Стэнфорда может быть здесь другая отправная точка (общество, а не государство), но процесс формирования, безусловно, идет не только в одном направлении. Государство формируется мировым сообществом, но оно, в свою очередь, формирует это общество. Различия в акцентах здесь между Стэнфордом и подходом МО значительны, но в основе их лежит идея совместимости.

Еще один элемент совместимости между Стэнфордом и теорией МО заключается в роли международных институтов (в широком смысле этого термина). Стэнфордский подход уделяет большое внимание роли институтов в формировании структуры мирового сообщества. Этот акцент на конструктивной роли институтов полностью совместим с теорией МО, большинство вариантов которой с радостью подчеркивают важность институтов в широком смысле регулярных моделей поведения – общество государств не могло бы существовать без такой регулярности. С точки зрения МО, «институты» включали бы такие практики, как баланс сил (и, возможно, международная война), которые, возможно, не были бы тем, на что смотрели бы теоретики мирового сообщества, но, опять же, здесь есть основополагающая совместимость подходов.

Таким образом, теоретики мирового сообщества из Стэнфордской школы уже проявляют интерес к конструктивизму, и этот интерес вполне может быть с пользой расширен за счет включения исследований теоретиков международного общества. Точно так же теоретикам АШ следует уделять больше внимания социологическому подходу к мировому сообществу, представленному Стэнфордом. Мартин Шоу справедливо указывает на государственно-ориентированность теории МО как на препятствие для понимания многих социальных процессов, важных в современном мире, но государственно-ориентированность является определяющей чертой подхода «общества государств» и от нее нельзя просто отказаться (Shaw, 1994). Скорее, теоретики МО должны быть более открыты для изучения способов, с помощью которых их ориентация на государство может быть совместима с рассмотрением более широкого спектра глобальных социальных взаимодействий; стэнфордский подход может обеспечить здесь возможность, которой не следует так пренебрегать, как это было раньше.

Современная теория систем и Международное общество

Гораздо сложнее установить контакт между СТС и Английской школой. Одним из определяющих положений АШ является критика Буллом «научного» подхода к международным отношениям, и одной из целей этой критики была «общая теория систем» 1950-х годов, очевидный предшественник теории Лумана. Булл считал такую теорию чрезмерно абстрактной и оторванной от реального мира политики, и, без сомнения, он рассматривал бы понятие «объединенного общества» в том же свете. Более того, это не просто случай незнания, ведущего к ошибке – более вероятно, что чем больше сторонники АШ узнают о СТС, тем меньше им это понравится!

Фундаментальный момент здесь действительно основополагающий и касается концепции системы Лумана[3]. С его точки зрения, общества состоят из систем, которые являются саморефлексивными отношениями общения. Люди не являются компонентами, взаимодействие которых создает системы, общества не состоят из людей, и, следовательно, «объединенное общество» не состоит из людей одновременно. Общества не являются нормативно интегрированными. Все это противоречит неявной онтологии подхода МО, который именно рассматривает государство как в некотором смысле представителя общества, а общество как состоящее из человеческих взаимодействий. Общества, как правило, рассматриваются как нормативно интегрированные, как и общество государств, в данном случае нормативная интеграция понимается как происходящая с помощью авторитетных практик международного права и дипломатии.

Здесь явно существует ряд непримиримых различий, более резких, чем в случае с другими концепциями мирового сообщества, обсуждаемыми в этой статье, – даже бертоновский анализ хочет видеть, что нормативная интеграция происходит на каком-то уровне (отсюда важность законности для Бертона). Короче говоря, теория МО, наряду с другими разделами традиционной теории МО, связана с самим понятием «общество», заимствованным из трудов Дюркгейма, Вебера и других основателей социологии, что СТС специально отвергает. Разрыв здесь действительно непреодолим.

Из-за этого непреодолимого разрыва очевидные сходства и точки соприкосновения между теорией СТС и МО, как правило, исчезают при тщательном анализе. Таким образом, идея «международного общества» может быть воспринята современным системным теоретиком как довольно причудливый, бесхитростный и вводящий в заблуждение способ описания территориально дифференцированной политической системы мирового сообщества, который может быть исправлен, а идеи, полученные с помощью СТС, могут быть включены в него. Это, однако, означало бы замалчивание двух ключевых особенностей мышления АШ; с одной стороны, это стерло бы различие между «обществом» и «системой», которое, как мы видели, является центральным для мышления в рамках АШ, в то время как с другой стороны, это отрицало бы sui generis характер «общества государств» – для АШ, хотя государства образуют (или могут образовывать) общество, это общество отличается от других обществ именно потому, что его членами являются государства, а не физические лица. В контексте этого, вряд ли нужно подчеркивать, что каждый аспект данной позиции отрицается СТС – сама идея о том, что может существовать отдельное «общество» государств, в принципе отрицается здесь.

Заключение: нормы и подходы международного общества

Утверждение о том, что общество государств регулируется нормами, отрицаемое современными системными теоретиками, рассматривается теоретиками АШ как тавтологическое; как отмечалось выше, именно это означает «общество» для теоретиков АШ. Однако существует определенная неопределенность, связанная с понятием «нормы» в их мышлении. На обычном языке ссылка на норму передает как идею регулярных моделей поведения («стандарт, тип: то, что ожидается или считается нормальным, обычное поведение, внешний вид и т. д.», New Shorter Oxford Dictionary), так и идею о том, что рассматриваемый образец является морально или иным образом желательным. Эти два значения, в принципе, разделимы – теория МО, с другой стороны, характерно позволяет одному значению переходить в другое, не обязательно признавая, что они отражают то, что происходит на самом деле.

Возьмем, к примеру, широко распространенное утверждение о том, что невмешательство является нормой (классического) международного общества; является ли это утверждением о том, что считается (или, по крайней мере, считалось) нормальным, обычным поведением в международном обществе, или о том, что следует считать нормальным, обычным поведением? Поскольку вмешательство в дела друг друга было более или менее постоянной чертой реального поведения государства в современный период – как документирует Стивен Краснер (Krasner, 1999), – было бы трудно спорить с первым утверждением, но теоретики неохотно признают, что, когда они пишут о нормах, они на самом деле делают заявления о том, как «должно быть». По сути, двойственное понимание нормы упускается из виду, что вызывает путаницу, когда на самом деле действует другой набор правил: например, во время «холодной войны», когда «нормальное, обычное поведение» заключалось в предотвращении выхода из союза, если это можно было сделать при разумных издержках.

Лучшая защита норм в международном обществе опирается на некоторые витгенштейновские мысли об игре и правилах игры; здесь особенно актуален конструктивизм Фридриха Краточвиля (Kratochwil, 1989 и 1995). Суверенитет – это конститутивное правило международного общества, а не то, что регулирует ранее существовавшее общество государств. Без этого правила международное общество не могло бы существовать, поэтому, когда на самом деле происходит вмешательство, государства обязаны объяснить, как такое поведение может быть понято с точки зрения правил (например, как неправильно понятое или как оправданное исключение), потому что невыполнение этого положило бы конец игре – и тем самым лишило бы правителей возможности претендовать на статус суверена, поскольку этот статус существует только в силу существования международного общества. Поскольку правители не желают отказываться от своих притязаний на суверенитет, они не могут просто заявить, что они могут и будут делать все, что им сойдет с рук, чтобы продвигать свои интересы. Вот почему такие заявления не делаются, и почему международное общество можно рассматривать как управляемое правило (норму). Это убедительный аргумент, и ответ Краснера, который, грубо говоря, заключается в том, что вестфальская система не является игрой и, следовательно, не имеет определяющих правил, упускает суть такого аргумента; Вестфальская система является (витгенштейновской) игрой, потому что в нее играют как таковую, а не из-за некоторых дополнительных игровых атрибутов, наблюдаемых в «реальном» мире (Krasner, 1999). С другой стороны, эта защита реальности норм в международном обществе, хотя и успешна в своих собственных терминах, гораздо «тоньше» по содержанию, чем хотелось бы большинству исследователей АШ. Возвращаясь к отправной точке этого отступления, зададимся вопросом: следует ли из существования такого набора конститутивных правил, что международное общество фактически «нормативно интегрировано»? Нет, если «нормативная интеграция» подразумевает, что этот набор правил на самом деле описывает то, как ведут себя государства.

Короче говоря, теория АШ обычно использует одну и ту же терминологию правил и норм для описания как того, как государства на самом деле ведут себя (вопрос для эмпирического наблюдения), так и того, как они должны вести себя (продукт морального дискурса). Эта процедура, когда она признана, оправдывается аргументом о происхождении норм – предполагается, что нормы являются как продуктом взаимодействия государств, так и регулирующими эти взаимодействия. Нормы в этом смысле похожи на нормы позитивного международного права, порожденные практикой государств, но, как утверждается, регулирующие эту практику; следует, однако, отметить, что этот процесс создает очень «тонкое» представление о международном обществе, и неясно, как, например, более широкое – солидаристское – международное общество, предусмотренное Н. Дж. Уилером как созданное «нормотворцами», могло возникнуть таким образом (Wheeler, 2000).

Ничто из этого не приближает МО-теорию к СТС, но это наводит на мысль, что один из ключевых факторов, который авторы АШ считают отличительным для своей работы и который, безусловно, отличает ее от формулировок Лумана, несколько менее устоявшийся, чем им хотелось бы верить. К этому пункту следует добавить еще один: ориентация АШ на государство и настойчивое утверждение его основателей о том, что международное общество sui generis является уникальным, все больше оказывается под угрозой в эпоху очевидной глобализации, и этот момент Новая АШ признала, сместив акцент своей исследовательской программы с международного общества (Buzan, 1999). Взятые вместе, эти моменты свидетельствуют о том, что как нормативные, так и эмпирические рамки, в которых традиционно находится международное общество, несколько нестабильны. Это может открыть путь для пересмотра как понятия «общество», так и понятия «система», и в этот пересмотр СТС может внести свой вклад. Тем не менее, как должно быть ясно из приведенного выше обсуждения, АШ всегда была представлена одной конкретной частью человечества и, я думаю, останется таковой, и это представляет собой серьезное препятствие для любого серьезного взаимодействия между Луманом и даже Новой английской школой.

Библиографический список

Albert, Mathias (1999) ‘Observing World Politics. Luhmann’s Systems Theory of Society and International Relations’ Millennium: Journal of International Studies, 28 (2): 236-265.

Albert, Mathias, Lothar Brock and Klaus Dieter Wolf (eds) (2000) Civilising World Politics. Lanham MD: Rowman and Littlefield.

Ashley, Richard (1984) ‘The Poverty of Neorealism’ International Organisation 38, 225-286.

Brown, Chris (1995) 'International Theory and International Society: The Viability of the Middle Way' Review of International Studies, 21(2) 183-196.

Bull, Hedley (1969) 'International Theory: the Case for a Classical Approach' in Klaus Knorr and James Rosenau (eds.) Contending Approaches to International Politics Princeton NJ: Princeton University Press.

Bull, Hedley (1977) The Anarchical Society. London: Macmillan.

Burton, John W. (1968) Systems, States, Diplomacy and Rules. Cambridge: Cambridge University Press. Burton, John W. (1969) Conflict and CommunicationThe use of Controlled Communication in International Relations. New York: Free Press.

Burton, John W. (1972) World Society Cambridge. Cambridge University Press.

Burton, John W. et al (1974) The Study of World Society: A London Perspective mimeo.

Burton, John (1979) Deviance, Terrorism and War New York: St. Martin’s Press.

Butterfield, Herbert and Martin Wight, (1966) Diplomatic Investigations London: George Allen and Unwin.

Buzan, Barry (1993) ‘From international system to international society: structural realism and regime theory meet the English School’ International Organisation 47 (3) 328-350).

Buzan, Barry (1999) 'The English School as a Research Programme' Mimeo, BISA Conference, Manchester. (see www.ukc.ac/englishschool.html)

Buzan, Barry and Richard Little (2000) International Systems in World History. Oxford: Oxford University Press.

Donelan, Michael (ed.) (1978) The Reason of States. London: Allen and Unwin.

Dunne, Tim (1995) ‘The Social Construction of International Society’ European Journal of International Relations 1, (3) 367-89.

Dunne, Tim (1998) Inventing International Society. Basingstoke: Macmillan. Finnis, John (1980) Natural Law and Natural Rights. Oxford: Clarendon Press.

Frost, Mervyn (1996) Ethics in International Relations. Cambridge: Cambridge University Press. Gilpin, Robert (1984) ‘The Richness of the Tradition of Political Realism’ International Organisation 38: 287-304.

Gong, G. C. (1984) The Standard of ‘Civilisation’ in International Society Oxford: Oxford University Press.

James, Alan (1982) ‘Michael Nicholson on Martin Wight: a mind passing in the night’ Review of International Studies 8, (2): 117-124.

James, Alan (1993) ‘System or Society’ Review of International Studies, 19 (3): 269-288.

Jones, Roy E. (1981) ‘The English School of International Relations: A Case for Closure’ Review of International Studies 7 (1): 1-14.

Krasner, Stephen (1999) Sovereignty: Organised Hypocrisy. Princeton: Princeton University PressKratochwil, Friedrich (1989) Rules, Norms and Decisions. Cambridge: Cambridge University Press Kratochwil, Friedrich (1995) ‘Sovereignty as Dominium’ in G. Lyons and M. Mastanduno Beyond Westphalia: State Sovereignty and Intervention. Baltimore: Johns Hopkins Press: 21–42.

Luhmann, Niklas (1997) Die Gesellschaft der Gesellschaft (2 vols). Frankfurt/M.: Suhrkamp.

Meyer, John et al (1997): ‘World Society and the Nation State’ American Sociological Review, 62: 171- 190.

Nardin, Terry (1983) Law, Morality and the Relations of Nations. Princeton NJ,: Princeton University Press.

Nicholson, Michael (1981) ‘The Enigma of Martin Wight’ Review of International Studies 7 (1): 15-22. Nicholson, Michael (1982) ‘Martin Wight: enigma or error?’ Review of International Studies 8 (2): 125-128.

Oakeshott, Michael (1975) On Human Conduct. Oxford: Clarendon Press.

Shaw, Martin (1994) Global Society and International Relations. Cambridge: Polity Press. Wallerstein, Immanuel (1974) The Modern World System. London: Academic Press.

Waltz, Kenneth (1959) Man, the State and War. New York: Columbia University Press. Waltz, Kenneth (1979) Theory of International Politics. Reading MA: Addison-Wesley.

Waltz, Kenneth (1997) ‘Evaluating Theories’ American Political Science Review 91 (4): 913-918. Wendt, Alexander (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Wheeler, N.J. (1992) ‘Pluralist and Solidarist conceptions of International Society: Bull and Vincent on Humanitarian Intervention’ Millennium: Journal of International Studies, 21 (3): 463-87.

Wheeler, N.J. (2000) Saving Strangers Oxford: Oxford University Press. Wight, Martin (1977) Systems of States: Leicester: Leicester University Press. Wight, Martin (1978) Power Politics (Leicester: Leicester University Press.

Wight, Martin (1991) International Theory: The Three Traditions. [Gabrielle Wight and Brian Porter (eds.)] Leicester, Leicester University Press.

Источник

[1] Позиции, изложенные в этом и следующем абзаце, близки (но не идентичны) позициям «солидаристов» и «плюралистов», определенных Н. Дж. Уилером (Wheeler, 1992).

[2] Это изложение теории Бертона основано на Burton, 1968, 1969 и 1979: более экстремальные последствия этих позиций не всегда очевидны в таких текстах, как Burton (1972).

[3] Характеристика теории систем Лумана основана на работах: Luhmann (1997) и Albert (1999).