Шелковый путь как глобальное воображаемое

31.08.2021
Воображаемый Шелковый путь сочетает в себе частичные воспоминания о прошлом, а также ожидания и надежды на будущее, превращая глобальное культурное наследие в невероятный проект – глобальное воображаемое.

Когда Эдвард Саид впервые ввел понятие «воображаемые географические регионы», он не предполагал, что этот термин подразумевает что-то ложное или просто выдуманное. Для Саида акт воображения был скорее синонимом акта восприятия – того, что конструируется на национальном уровне (подобно основополагающим замечаниям Бенедикта Андерсона о «воображаемых сообществах»), но также применяется на региональном и, что наиболее важно, глобальном уровне. Воображение, мифы и фантазии оживляли национальную идентичность и торговлю и поддерживали накопление капитала с помощью геополитических и геоэкономических планов, которые объединяют политику и идеи в создании и изменении топографического ландшафта.

Мы утверждаем, что этот процесс, который строится на основе художественной литературы и развивает ее, чтобы коммодифицировать и политизировать естественную среду обитания человека, создает глобальное воображаемое. При этом геофизическое пространство с вписанной в него риторикой экономической глобализации одновременно оживляется и конструируется тем, что скрыто за пределами уровня сознательного мышления – символами, мифами и культурными артефактами, которые обычно не одобряются теми исследователями, которые до сих пор считают, что культура как единица анализа уступает «достоверному» набору данных.

Промежуточное пространство

Пространство не является ни простым понятием, ни простой физической сущностью, несмотря на то, как это наивно звучит. Оно не только генерирует представления о местности, границах, территориях и регионах. Исторически пространство считалось универсальным товаром, местом, где можно выращивать урожай и строить фабрики. Пространство становится центральным сферой приложения человеческих сил, поскольку позволяет людям по-новому относиться к своему окружению, являясь фоном для человеческого прогресса во времени.

Торговые маршруты всегда создавали яркие образы взаимосвязей в древности из-за их геополитического и геокультурного значения, особенно для тех, кто желал доказать, что трансконтинентальная сухопутная торговля является панацеей от всех бед. В Азии и на Западе так называемый Шелковый путь стал ярким выражением этого явления. Действуя в русле проглобалистской риторики, маршруты, которые стали известны как Шелковый путь, возникли во времена династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) и простирались на большей части Азии, Ближнего Востока и Европы. Тем не менее, и по сей день данное понятие вызывает хорошо знакомые чувства. Независимо от культуры, местоположения или религии, Шелковый путь вызывает в памяти образы восточных богатств, процветающих оазисов и бурно развивающейся торговли.

Мы должны напомнить себе, что Шелковый путь простирается далеко за пределы знакомых всем нам восточных сказок о путешественниках, пересекающих среднеазиатские степи на верблюдах. Как концепция, как произведение воображения, Шелковый путь был внутренним продуктом имперских амбиций Запада. С тех пор как прусский геолог Фердинанд фон Рихтгофен предпринял миссию по каталогизации природных ресурсов Китая и ввел термин «Шелковый путь» (Die Seidenstraße) в 1877 году, олицетворяющий то, что мы сейчас называем древней глобализацией, он воспроизводил мирские фантазии о богатстве, процветании и мощи предшествующих поколений.

Получив свое название, Шелковый путь получил и возможность «возрождения», что позволило инженерам и технократам следующих поколений строить на нем свои видения амбициозного будущего. Шелковый путь стал промежуточным пространством в том смысле, что он относится как к периоду античности, который считается историческим фактом, так и к форме дискурса, имеющей реальные социально-политические последствия.

Находясь вне времени и пролегая между часто конфликтующими, но похожими способами представления «Другого», Шелковый путь не только способствовал коммерческому и культурному обмену, но и символизировал тягу к иностранным культурам, землям и товарам, соединял далекие географические области и, таким образом, открывал невообразимые возможности.

Как приглашение к стремлению к тому, что лежит за пределами общепринятых границ возможностей, Шелковый путь выходит за предел исторических границ, становится чем-то большим, чем исторический факт коммерческого, политического и культурного значения. Это то, что Жак Лакан назвал «имаго» (imago) – культурно и ментально сконструированное пространство переживаний, повествований и образов [1], которое побуждает нас пересмотреть обыденное понимание мира и представить его как нелинейный, нерегулярный и сложный поток смыслов и обменов – как телесных, так и нематериальных.

Этот обмен людьми, идеями и культурными артефактами – который, очевидно, шел вместе с завоеваниями и распространением болезней – укоренился в общественном сознании. Сегодня было бы трудно представить мир без «Шелкового пути» – не пространства, а «бренда», который используется организациями культурного наследия, музыкальными ансамблями, домами мод, ресторанами, туристическими агентствами и политическими проектами. Тем не менее, хотя мы признаем, что Шелковый путь послужил знаковым историческим фоном для мифа о культурном взаимодействии, победах и завоеваниях, мы слишком редко подвергаем сомнению риторическую привлекательность и культурную силу таких концепций, как Шелковый путь [2].

Создав и продолжая генерировать мощные символы обмена и взаимодействия, Шелковый путь находится в области воображаемой географии, остается промежуточным пространством, что позволяет нам наблюдать постоянное использование исторического символизма, шаблонов и моделей, встроенных не только в дискурс, но и в художественное и материальное производство. Эти символы вызывают вопрос: как воображаемый Шелковый путь материализуется в глобальных пространствах сегодня? Как он продолжает функционировать в качестве властного дискурса?

Пейзажи возможного

Во время полевых исследований в Китае Рихтгофен был поражен огромными природными ресурсами страны, что побудило его широко публиковать свои открытия. В своей работе он представил тщательно продуманный план добычи угля из богатых месторождений Китая, а также строительства трансрегиональной железной дороги «из сферы влияния Германии в Шаньдуне через угольные месторождения около Сианя на всем пути в Германию» [3]. Имперская фантазия Рихтгофена была представлена ​​как предпочтительное средство китайской модернизации посредством капитализации природного ландшафта.

Хотя первоначально эти идеи были отвергнуты, они вновь всплыли в конце XIX века, когда китайский реформатор Чжэн Гуаньин (1842–1922) косвенно процитировал работу Рихтгофена, утверждая в 1892 году, что крупные империи полагаются на минеральные ресурсы для достижения богатства, власти и процветания. По мере того как история развивалась, движение Китая к индустриальной современности действительно было обеспечено углем. Трудно не проводить параллели между геостратегическими экспериментами Рихтгофена в Китае и его опытом молодого геолога на американском Западе, где, работая в Северной Калифорнии и Неваде в 1862 году, он на собственном опыте испытал силу спекулятивного капитализма и привлекательность полезных ископаемых.

Работа Рихтгофена была опубликована в период беспрецедентных глобальных амбиций, движимых технологическим оптимизмом и развитием железных дорог. В Северной и Южной Америке строительство Канадской тихоокеанской железной дороги завершалось в 1885 году, и она уже задавала будущее Ванкувера как глобального города, в то время как в 1893 году завершалось строительство Великой Северной железной дороги.

Планировалась Транссибирская магистраль, Сесил Родс продвигал свое имперское видение железной дороги от мыса до Каира, а испанский архитектор Артуро Сориа-и-Мата разрабатывал проект огромного линейного города, простирающегося от Кадиса до Санкт-Петербурга. Эти проекты пытались раздвинуть границы возможного сухопутного взаимодействия. Их риторическая сила часто упускается из виду, однако их наследие, включающее в себя использование мощных культурных знаков для изменения структуры геофизического ландшафта, со временем только усилилось.

Геологическое видение Рихтгофена не реализовалось при его жизни. Однако идея устойчивой китайско-западной связи, одушевленная культурными мифами и поддерживаемая экстрактивным капитализмом и современной коммерцией, стала планом, который в итоге материализовал воображаемое.

В конце концов, как напоминает нам Сиара Боттичи, ничто не может быть осуществлено или материализовано до того, как оно будет концептуализировано или воображено [4]. Мечта Рихтгофена в конечном итоге послужит моделью для триллионного проекта Китая, известного как «Один пояс, один путь» (BRI), который представляет собой возрождение или восстановление 2000-летнего цивилизационного порядка.

Финансируемый Китаем BRI представляет собой проект глобальной инфраструктурной сети, которая расширяет границы первоначального Шелкового пути. Объявленный в 2013 году, BRI включает в себя Экономический пояс Шелкового пути, простирающийся через территорию Центральной Азии, и Морской шелковый путь XXI века (CMSR), который отражает путешествия адмирала Чжэн Хэ. Более того, BRI расширяет сферу своей деятельности на регионы, не относящиеся к Шелковому пути, а также на цифровую сферу и даже на сферу общественного здравоохранения, что позволяет нам рассматривать BRI как идеологический проект, который добивается признания через влиятельные идеи мирных отношений, богатства, взаимного процветания и равенства возможностей.

Таким образом, воображаемый Шелковый путь сочетает в себе частичные воспоминания о прошлом, а также ожидания и надежды на будущее, превращая глобальное культурное наследие в невероятный проект – глобальное воображаемое. Его мобилизующая сила действует аналогично лозунгу «Сделаем Америку снова великой», но его репрезентативные формы предлагают большую глубину, указывая на универсальный образ Шелкового пути, который понятен для представителей различных культур и желателен для международного сообщества. Он проецирует, материализует [5] и оправдывает сами идеи, связанные с его собственным романтическим прошлым – неограниченные амбиции, беспрепятственную торговлю, процветание для всех, – облаченные в обещание инклюзивной глобализации, взаимной выгоды и расширения возможностей взаимодействия.

Примечания

1. Boothby, R. 2014. Death and Desire (RLE: Lacan): Psychoanalytic Theory in Lacan’s Return to Freud, London: Routledge, p. 25; Lee, J.S., 1990. Jacques Lacan. Woodbridge, CT: Twayne Publishers, p. 14.

2. Winter, T. 2019. Geocultural Power: China’s Quest to Revive the Silk Roads for the Twenty-First Century, Chicago: University of Chicago Press.

3.  Hansen, V. 2016. The Silk Road: A New History with Documents, Oxford: Oxford University Press, p. 8.

4.  Bottici, C. 2014. Imaginal Politics: Images Beyond Imagination and the Imaginary, New York: Columbia University Press, p. 90.

5. Meinig, D.W., 1979. The beholding eye: Ten versions of the same scene. The interpretation of ordinary landscapes: Geographical essays, pp.33-48; Mitchell, W.J.T. and Mitchell, W.J.T. eds., 2002. Landscape and power, Chicago: University of Chicago Press.

Источник