Помыслить грядущее: геополитика предстоящего мира

13.10.2021
Из этого кризиса, безусловно, родится лучшее понимание нашего отношения к миру, а также смирение и великодушие во взаимопомощи

Исторический масштаб перемен в мире после пандемии коронавируса в значительной степени обусловлен сочетанием трех факторов: моментальностью воздействия, глобальностью охвата и способностью вируса к мутации.

Столь редкие для явлений всемирного масштаба динамика и направленность воздействия привели общественное мнение как на внутринациональном, так и на межнациональном уровне к безоговорочному консенсусу: произошедшее носит необратимый характер, и стремительность изменений будет только расти.

Конечно, история, знавшая бесчисленное количество мировых кризисов, о которых слишком часто забывают, и в том числе пандемий, учит нас не торопиться с выводами о событиях, особенно будучи в их эпицентре.

Однако же нынешний кризис объективно стал камертоном для формирования совершенно новой структуры международной безопасности. В первую очередь, он закрепил зарождающуюся на протяжении долгого времени тенденцию: непредсказуемость как вызов отныне определяет вектор развития архитектуры глобальной безопасности.

Конец эпохи «после 11 сентября»

В течение многих лет понятие неопределенности было признано фундаментальным, но эта неопределенность оставалась слишком абстрактной и ассоциировалась в основном с вопросами кибербезопасности (а именно: неподконтрольность нам новых технологий вкупе с нашей слепой верой в их «солюционизм») и политическими кризисами (то есть проблематикой обнаружения географического происхождения «следующего очага напряженности» исходя из установки видеть его только на заданных направлениях). «Потрясение короной» теперь по-новому подкрепляет это понятие, усложняя его как в физической, так и в интеллектуальной плоскости, перед лицом явной материализации непредвиденного.

Точно так же «период после коронавируса» – это ощутимый конец слишком долгому «периоду после 11 сентября», в котором мир находился в течение почти двух десятилетий. В течение этих девятнадцати лет мириады глобальных проблем, так или иначе, оставались под тенью того «абсолютного события», которое так драматично открыло век. Ни война в Ираке в 2003 году, ни «арабская весна» 2011 года, ни война в Сирии, которая началась в том же году, ни эпизод с «Исламским государством» (запрещено в РФ) в 2013–2017 годах, ни воссоединение с Крымом в 2014 году, ни избрание Дональда Трампа на пост президента США в 2016 году не сместили призму «пост-11 сентября». Так или иначе, все эти даты в той или иной степени попадали в зону «шлейфа» исключительного резонанса, вызванного событиями 11 сентября. Теперь можно сказать, что период под знаком 11 сентября, которому предшествовал страх перед электронным вирусом в 1999 году (проблема Y2K) и за которым последовал респираторный вирус в 2020 году –закончился в канун своего двадцатилетия, при этом оставив свой неизгладимый след в виде «религии безопасности», вышедшей на новый этап развития.

Усиление государств

Помимо медицинских аспектов, каковы будут геополитические формы этого нового поворотного момента, который рождается на наших глазах? При том, что еще слишком рано давать четкий ответ, если мы должны остерегаться какого-либо исторического детерминизма (и если следует учитывать изменчивый характер этого процесса) – тем не менее, четыре основных измерения уже проявляются: усиление этатизма до ярко выраженной авторитарной тенденции; углубление милитаризации мира; стандартизация надзора; и начало волны контр-глобализации.

Во-первых, во всем мире, при поддержке армии и полиции, государственные структуры четко утвердили свою власть во время текущего кризиса, выступив в роли спасителя и высшей инстанции принятия решений, в том числе карательного рода, как это было в Индии, Кении, США, Франции и других странах. Чрезвычайное положение, режимы особой правоприменительной практики и, фактически, осадного положения вводились слишком легко, порой с едва завуалированным энтузиазмом, когда правительства находили в этой неожиданной ситуации лазейки в законодательстве, необходимость в которых возникает регулярно. Помимо оживившихся бюрократий и устрашающих практик «бугименов», исключительное положение дало возможность размахнуться государствам, уже вовлеченным в авторитарный дрейф, таким как Венгрия Виктора Орбана, Филиппины Родриго Дутерте или Бразилия Жаира Болсонару – и появляются все новые социальные сферы для автократического размежевания. Раздвигая пределы своих злоупотреблений и увеличивая ущерб, нанесенный правовому государству в США за время своего пребывания на посту, президент Дональд Трамп 13 апреля не посчитал лишним заявить, что его власть является «тотальной».

Велик шанс того, что эта динамика дирижистской переориентации, начавшаяся до кризиса с коронавирусом и усилившаяся после него, будет сохраняться и возрастать. Вероятность этого увеличивается, особенно с учетом того, что в настоящее время почти повсеместно усиливается запрос на безопасность. Напуганные общества будут все меньше и меньше сомневаться в обоснованности и демократической приемлемости этих мер и ущемлений, которые мало-помалу приводят к инфантилизации граждан – сегодня их воспитывают полицейские, читая нотации о гражданственности в престижных районах и пуская в ход дубинки в районах бедных.

Таким образом, если интервенционизм 1990-х годов и войны после 11 сентября способствовали распространению военной логики, нынешняя пандемия в любом случае будет и дальше усугублять эту модель принуждения к повиновению. Ответ на эпидемию Covid-19 логически вписался в военный контекст – президент Франции Эммануэль Макрон предупредил, что его страна «находится в состоянии войны», – потому что подобная методология прорабатывалась в этом ключе на протяжении почти тридцати лет. Отныне все кризисы можно рассматривать через эту весьма сподручную и манихейскую призму «войны» – что уже активно используется, и военная риторика повсюду берет верх над дипломатической.

Таким образом, повсеместное распространение этатистских и военных приемов – которые не считаются с неолиберальным фундаментом большинства таких государств, но отвергают его – может сопровождаться или даже опережаться введением разветвленной системы слежения за геолокацией граждан. Будучи принятой в качестве мирового стандарта, встречающего все меньше и меньше сопротивления, она получит обоснование в «необходимости» в добавок к уже широко выдвинутому аргументу в ее социальной полезности. Затем последует какая-нибудь конвенция ООН, которая утвердит всеобщий диктат.

Прежде всего, будет все труднее понять адекватность ультимативного и экстренного внедрения этих практик без парламентских консультаций (как это уже сделали Китай, Израиль, Россия и Южная Корея), предусматривающих отслеживание граждан, ограничения на передвижения, отслеживаемые при помощи электронных средств, требования по распознаванию лиц и другие нововведения, снова и снова внедряемые во имя священной безопасности.

Конституционная неоднозначность ситуаций и неразбериха в некоторых делах вполне позволяют прибегать к помещению граждан на карантин по немедицинским причинам. Поскольку эти меры будут реализованы с помощью содержащих погрешности (и поддающихся манипулированию) технологий, опасность для граждан оказаться в буквально кафкианской ситуации значительно возрастет. На самом деле, стоит задаться вопросом, почему на протяжении последнего столетия будущее регулярно представлялось в антиутопическом ключе, от Рене Барджавеля до Маргарет Этвуд – через Олдоса Хаксли, Филипа К. Дика, Пьера Буля и Айры Левина?

К контр-глобализации?

Несомненно, следовало бы сбалансировать эту ужасную картину. Разве укрепление государства не имеет положительных эффектов? Разве это не защита социальной строя? Разве государство здесь выступает не в своей роли? Разве технологии не облегчают нашу жизнь?

Очевидно, что меры поддержки населения приветствуются повсюду, в частности, для снижения уровня нестабильности; точно так же реорганизация и правильное функционирование взаимодействия государства и общества, несомненно, необходимы для социального порядка. Однако нам не следует наивно закрывать глаза на тот факт, что текущий исторический период отмечен растущим разрывом между, с одной стороны, достаточным этатизмом, который еще не исчерпал себя, и, с другой стороны, обществами на Севере, как и на Юге, все более запутанными этим агрессивным дискурсом и опекунскими практиками – теперь обеззараженными, оцифрованными и расово дифференцированными.

Сегодня государство, вновь обретая исключительное значение, уже не обладает кредитом доверия по умолчанию. Кроме того, кризис с коронавирусом может, наконец, вызвать волну контр‑глобализации. Такая волна не обязательно будет фактом кристаллизации идеологии антиглобалистов, действовавших в течение долгого времени, но, возможно, в большей степени результатом новой протестной вспышки фаталистической оптики, которая парадоксальным образом будет иметь всемирный охват – что обусловлено глобальным масштабом проблемы. Когда появляется осознание, вскоре за ним следуют и практики. Это явление может создать экзистенциальную, а не только экономическую уязвимость внутри общества.

Растущее убеждение в том, что «не всякая торговля – это обязательно хорошо», приведет к усилению логики международного разобщения и национального протекционизма. Подобно консолидированному авторитарному государству, это закрытие мира будет в целом частью ранее существовавшей логики крепостей для защиты Европы, и заградительных стен в Америке, а также систем «круговой обороны» в России, Китае или Объединенных Арабских Эмиратах. Настоятельная необходимость защитить «нашу» нацию от разнообразных угроз извне станет повторяющейся политической темой повсюду, значительно затрудняя международное сотрудничество.

Пост-коронавирусный мир будет создавать свою собственную реальность. И именно в этом заключается новизна, поскольку он будет делать это, продолжая оставаться в своей логике непостоянства. Кроме того, мы пока не можем эту логику предсказать; Поль Валери писал, что «само непредвиденное находится в процессе трансформации, а современное непредвиденное почти безгранично».

Этот вектор неизвестного сделает геополитику после коронавируса более социальной, чем политической. Конституированная гибридным образом, своего рода иерархическая лаборатория современного управления уже связывает «дальние» военные эксперименты и «ближние» социальные опыты. Подобно персонажам романа Хосе Сарамаго Ensaio sobre a cegueira («Слепота», 1997), пораженным необъяснимой эпидемией слепоты и погрязшими в проблемах, подозрениях, враждебности, злобе и эгоизме, сами государства смогут воспроизвести это «время волка» на мировой арене, укрепляясь все в большей поляризации.

Старая пословица гласит: «Нет худа без добра». Можно биться об заклад, что внутри этой нестабильности и неизвестности, для того, чтобы жить, а не просто выжить, из этого кризиса, безусловно, родится лучшее понимание нашего отношения к миру, а также смирение и великодушие во взаимопомощи, чего крайне не хватает на международной арене, где очень редко встречаются  справедливость и проницательность. На данный момент, однако, мы не можем игнорировать гораздо более ощутимый фактор усиливающихся признаков оруэллизации геополитики.

Источник: Penser l’après : La géopolitique du monde qui vient (theconversation.com)