Объясняют ли пост-колониальные подходы мировую политику лучше, чем другие теории международных отношений?

02.06.2021
Мышление за рамками дискурса, навязанного коллективным Западом остальному миру, требует новых подходов в теории международных отношений.

Оценка того, какие подходы обеспечивают лучшее объяснение мировой политики, является задачей, выходящей за рамки простого сравнения теорий. Это объясняется тем, что она требует исследования самой идеи о том, что такое мировая политика, а также лежащих в ее основе эпистемологических и онтологических допущений.

Чтобы выяснить, какие подходы предлагают лучшее объяснение мировой политики, в данной работе сначала будут рассмотрены традиционные теории международных отношений и то, как их основные концепции не выдерживают критики при объяснении нюансов и разнообразия мировой политики.

Далее будет проанализировано, как пост-колониальные подходы представляют мировую политику, в чем заключается сложность их отношений с другими критическими теориями (такими как постструктурализм и марксизм). Также исследуется необходимость де-колониальной эпистемологии и онтологии политики, которые возникают со стороны не-западного видения с опорой на работы латиноамериканских теоретиков в качестве примера. В итоге заключается, что пост-колониальные подходы предлагают более целостное и детальное объяснение мировой политики, чем большинство теорий международных отношений, однако было бы неуместно называть их лучшими.

Для начала важно понять, что подразумевается под пост-колониальными подходами. Необходимо уточнить, что не существует единой последовательной пост-колониальной теории. Скорее, пост-колониализм в международных отношениях – это множество точек зрения, традиций и подходов к вопросам идентичности, культуры и власти, которые разделяют общую озабоченность дискурсами и практиками колониализма и империализма, а также тем, как они продолжают проявляться в политике, пересекаясь с вопросами расы, пола и класса (Grovogui, 2013: 248; Sylvester, 2017: 175; Chowdry and Nair, 2004).

Огромное разнообразие колониального опыта в разных регионах земного шара отражается в различных типах пост-колониализма, которые возникают из этого опыта (Shilliam, 2011: 17), но ключевой фокус для всех них – демонстрация того, как международные отношения остаются евроцентричными в теории и на практике, т. е. созданные Западом и для Запада (Ачарья и Бузан, 2007: 288). Чтобы противостоять этому, пост-колониальные подходы вводят тип международных отношений, который более внимателен к различиям, чем европоцентристский подход и его притязания на универсализацию.  Этот подход смещает онтологический фокус на такие вопросы, как культура, раса, повседневная жизнь или новые концепции, возникающие из не-западного мышления (Tickner and Blaney, 2012: 2; Chakrabarty, 2000: 3-4; Darby, 2004: 30).

Основные концепции с неосновной точки зрения

Международные отношения как область науки имеет тенденцию позиционировать себя как начавшуюся после Первой мировой войны попытку лучше понять международную сферу и предотвратить повторение другого подобного события. При этом либерализм и более поздний реализм становятся основополагающими теориями международных отношений.

Реализм – теория, которая касается осуществления власти суверенными государствами в анархической системе, имеющая тенденцию к конфликту, в то время как либерализм, наоборот, заинтересован в том, как рациональные субъекты могут сотрудничать, чтобы минимизировать этот риск (Kurky and White, 2013: 16 17).

Хоть эта концепция международных отношений и создает отправную точку, которая затемняет преемственность мировосприятия до и после 1914 года, стойкость этих теорий и их близость к власти означают, что важно подвергнуть их критике, чтобы оценить, что они возвышают и почему существует неясность в их объяснениях мировой политики (Hobson, 2012: 15). Более того, имея дело с эпистемологическими и онтологическими основами реализма и либерализма, критика может быть расширена до других теорий международных отношений, которые разделяют их, таких как определенные формы конструктивизма или английской школы.

В этом разделе сначала будет выявлено европоцентрическое эпистемологическое обоснование основных понятий, таких как анархическая природа международной системы. Затем рассмотрено, как временной акцент европейской мысли затеняет пространственные измерения аксиом международных отношений, таких как государство. Евроцентризм ключевых концепций, таких как анархический характер международной системы, можно определить, применив пост-колониальную мысль Эдварда Саида. Его основополагающая работа «Ориентализм» демонстрирует, как Запад стал познавать себя, создавая знания о «низшем» Востоке и развивая биполярные отношения, в которых Запад всегда был выше (Саид, 1978: 3).

Этот процесс стал возможным благодаря позиционным властным отношениям; Восток был подвержен подходам ориентализма, потому что он «мог быть подвержен» (Саид, 1978: 5-6). Признание взаимного устройства европейского и не-европейского миров, которое определил Саид, стало опорой пост-колониальных теорий международных отношений и мышления о мировой политике. Данный тезис может быть использован, чтобы показать, почему проблематично рассматривать международную систему как анархическую (Barwaki и Лаффи, 2006: 330).

Международная анархия – ключевая концепция реализма и либерализма, которая для реалистов объясняет поразительное сходство мировой политики во времени (Waltz, 1979: 66). Эта концепция основана на контрасте между внутренними политическими системами, где государство является высшим арбитром в спорах и монополизирует законную силу (Walker, 1993: 93). Эти идеи уходят корнями в давнюю традицию европейского политического мышления, от теоретиков общественного договора до Макса Вебера.

Работы Томаса Гоббса, оказавшие особое влияние на реализм, оправдывают необходимость в сильном суверенном государстве, противопоставляя «альтернативу естественному состоянию как жизнь, которая одинока, бедна, противна, жестока и коротка» (Leviathan, Pt. 1, гл. XIII, п. 9). Однако пост-колониальная критика поставила эту концепцию под сомнение по двум направлениям.

Во-первых, она ставит под сомнение идею о том, что международная система является анархической системой суверенных государств. Становится очевидным, что международная система встроена в иерархические властные отношения. В качестве аргументации можно рассмотреть подрыв международных правовых норм (таких как государственный суверенитет) или институтов (как Африканский Союз) могущественными государствами, например, во время интервенции Запада в Ливии (Grovogui, 2013: 256-7).

Во-вторых, сама концепция «естественного состояния», поддерживающая реалистические рамки, погрязла в колониальном опыте. Он возник в результате контакта европейцев с обществами Северной и Южной Америки или Африки, которые считались дикими и находились вне сферы политики из-за неизученности (Beier, 2004: 82; Pagden, 2003: 181). Мало того, что роль коренных народов в формировании европейских знаний затушевывается, но это стирание увековечивается этими теориями, которые предлагают «очень ограниченную онтологическую территорию» для понимания политического, особенно для групп, которые неудобно вписываются в систему национального государства (Beier, 2004: 84). Таким образом, не-европейцы используются для создания знаний о европейском «я», которые затем возводятся в универсально применимую теорию, в то время как не-европейские переживания этих систем и структур одновременно исключаются или отрицаются вдвойне принудительным молчанием. Таким образом, признание роли не-европейцев в создании современности определяет отношения между современностью и колониализмом как конститутивные, а не как последовательные (Escobar, 2007: 185).

Также важно понимать, как были созданы онтологические феномены теорий международных отношений и как они оцениваются в соответствии с определенным набором евроцентрических критериев. Государство является прекрасным примером этого. Оно воплощено в реалистической мысли как центральная единица мировой политики, однако его применение в более либеральных концепциях, касающихся развития или модернизации, более интересно с постколониальной точки зрения, поскольку оно демонстрирует коварство евроцентрических дискурсов даже в практиках, которые могут иметь хорошие намерения.

Исследование траектории либеральной мысли показывает ее евроцентрические тенденции. В своей работе (2013: 251) Гровогуи определяет, как концепция Иммануила Канта о вечном мире, источнике значительной либеральной мысли в международных отношениях, не учитывает насилие «мирного союза», в то время как даже название работы Фукуямы «Конец истории и последний человек» удачно демонстрирует мнение о том, что единственно допустимое видение мира – западное.

Ян (2005: 198) также нацелен на Канта в своей оценке, но идет еще дальше, предполагая, что нынешняя либеральная мысль международных отношений больше обязана эмпирическому и откровенно расистскому либерализму Джона Стюарта Милля. Ян (2005: 201-202) усиливает тезис «империализм свободной торговли» Галлахера и Робинсона (1953), показывая, как экономика и либеральная идеология допускают конфликты и неоимпериализм. Они предоставляют права суверенитета и невмешательства только тем, кто, по их мнению, соответствуют их критериям демократии. О «квази» или «несостоявшихся» государствах судят по тому, насколько хорошо они поддерживают европейские атрибуты политики, экспортированные им через насильственные процессы колонизации и деколонизации, игнорируя процесс переговоров, посредством которых эти концепции применяются и переживаются в различных пространствах пост-колониального мира (Tickner, 2003: 315–6).

Пост-колониальные подходы демонстрируют, что более тонкое понимание государства может быть достигнуто путем смягчения этого временного акцента европейской мысли более пространственным осознанием разнообразия мировой политики. Идея прогресса была центральной для оправдания империализма и олицетворяла линейное, телеологическое развитие истории по европейским линиям, когда те, кто не соглашался, уходили в «комнату ожидания истории» (Chakrabarty, 2000: 8).

Однако переосмысление этого несоответствия ставит под сомнение линейный подход. В качестве примера можно выделить влиятельную идею гибридности, разработанную Хоми Бхабхой (1994: 37), где создание нового политического объекта, не имеющего ни того, ни другого, бросает вызов ожиданиям и пониманию политики. Приближение к государствам с этой структурой демонстрирует, как институты в пост-колониальном мире формируются в соответствии с местными потребностями, а не в соответствии с формулой, «определяющей» прогресс. Признание этого позволяет получить более целостное и чуткое понимание мировой политики, чем такие ярлыки, как «провальное государство» или «квази-государство», а также оценить активность не-европейских народов и то, как они заявляют о своем праве на политику в контексте пост-колониального государства и международной сферы (Джабри, 2013: 6). Эти пост-колониальные подходы бросают вызов предполагаемым временным рамкам развития и модернизации, провозглашая свою собственную версию государственности, которая не ошибочна, а просто инакова.

От пост-колониального к деколониальному

Пост-колониальные подходы могут предложить убедительную оценку того, почему традиционные теории международных отношений погрязли в евроцентризме, который препятствует их способности объяснять мировую политику. Однако также необходимо оценить, какие пост-колониальные подходы предлагаются в качестве альтернативы.

При этом важно отметить противоречия, существующие между различными пост-колониальными подходами, а также уделить особое внимание усилиям по преодолению этих противоречий путем создания деколониальной эпистемологии и онтологии из канона не-западной мысли. С онтологической точки зрения, некоторые пост-колониальные писатели стремятся сместить фокус мировой политики на такие темы, как культура (Inayatullah and Blaney, 2004: 16), раса (Doty, 1993: 445) и повседневная жизнь (Darby, 2004: 30), влияние которых было затемнено предписывающими теориями о том, что представляет из себя политика.

Например, когда культура вообще обсуждается традиционными теориями, это делается европоцентрическим способом, таким как концепция английского языка о интернациональном как горизонтальном, а не иерархическом, или путем приравнивания культур и цивилизаций к национальным государствам (Seth, 2011: 175, 178). Более того, тенденция к эссенциализации культур, определенная Саидом, все еще ярко проявляется в таких работах, как «Столкновение цивилизаций и переделка мирового порядка» Сэмюэля Хантингтона (1997). Скорее, пост-колониальные подходы используют культуру, чтобы подчеркнуть концепцию различия в международной сфере против тотализирующих тенденций большинства теорий международных отношений. Например, Инаятулла и Блейни утверждают, что, признавая, то, что другие имеют альтернативные версии о том, что мы называем модернизацией или цивилизацией, мы бы смогли предсказать унижение, гнев и жестокую реакцию на то, что рассматривается как колонизаторские проекты в отношении атак 11 сентября 2001 года.

Однако повсеместное распространение евроцентрических терминов в языке, используемом для обсуждения политических вопросов, означает, что порвать с традиционными онтологическими категориями может быть сложно. Например, Ансемс де Вриэ (2017: 91) стремится перейти к обсуждению борьбы за мобильность, а не прибегать к таким шаблонам, как гражданство или безопасность в важнейших исследованиях миграции. Это утверждение подчеркивает пределы постструктурализма, который опровергает возможность всеобъемлющих теорий и нейтрального знания, а также его упор на деконструкцию (Edkins, 2007: 88).

Хотя эта позиция может дополнять пост-колониальные подходы, Саджед (2012: 143) отмечает, что, по иронии судьбы, постструктурализм слеп к своей собственной историчности и важности алжирского опыта колонизации и деколонизации в обеспечении интеллектуальных стимулов для своих теоретиков. Более того, критика Кришны (1993: 399) о том, что озабоченность постмодернизма репрезентацией означает потерю физикалистского чувства насилия, в равной степени может применяться к текстуальности деконструктивизма.  Последний, предлагая внутреннюю критику Запада, может просто служить для исключения или подавления не-западных мнений или романтизации радикального сопротивления не-западных государств, вновь подавляя активность не-западных народов (Sajed, 2012: 162; Jabri, 2013: 8).

Как же тогда пост-колониальные подходы могут пройти мимо постструктурализма (таких фигур, как Саид и Бхабхи) к концепции мировой политики, которая не является современной, а деколониальной? Ансемс де Вриэ и Тацциоли (в Ansems de Vries et al., 2017:93) могут предложить решение в своей интерпретации раздробленности, которая стремится разрушить бинарные системы, уходя от концепций, предоставляемых современностью. Также в этой работе брошен вызов современному стремлению к полноте или согласованности.

В то же время Васкес (в Ansems de Vries et al., 2017: 98-99) определяет, как «трещины» в системе современности и колониальном мироустройстве допускают альтернативные политические конфигурации, такие как автономия и «comunalidad» (мексиканские группы, такие как сапатисты или коренные общины Оахаки). Такие концепции выходят за рамки разрушения, которое все еще обязано постструктурализму, и направляются к развитию поистине деколониальной политической онтологии.

Однако, возвращаясь к комментариям Кришны о материальности, стоит обратить внимание на другой подход к мировой политике, который оказал влияние на постколониализм – марксизм.

Что касается материализма, то сила марксистского подхода к колониальному опыту заключается в том, что он может прояснить жестокую реальность колониальной эксплуатации и угнетения, которая так ярко описана в работе Франца Фанона как «та атмосфера насилия, которое находится прямо под кожей» (1961: 55). Хотя Фанон очень сильно опирается на работы Маркса, он также признает, что его анализ требует расширения, чтобы соответствовать колониальной проблеме.

Пост-колониальная критика марксизма на этом не заканчивается. Владимир Ленин (1917) в своем плодотворном разъяснении традиционной марксистской позиции называл империализм высшей стадией капитализма. И все это возвращает к критике современности, ее линейной и телеологической концепции времени – критика, к которой особенно склонен марксизм, учитывая его стадиальную концепцию пути к коммунизму.

Однако работа Матина (2011: 366) была направлена ​​на смягчение этого эффекта путем возрождения концепции Троцкого – неравномерного и комбинированного развития как марксистского анализа мировой политики, внимательного к изменениям. Он стремится избавиться от универсализации для пост-колониальных подходов, встраивая в него неоднородность (Matin, 2011: 268).

Несмотря на то, что предлагается убедительный аргумент в пользу работоспособного слияния марксизма и пост-колониализма, концепция неравномерного и комбинированного развития уходит корнями в политические сочинения европейской современности и, таким образом, не может обеспечить поистине деколониальное видение мировой политики. Хотя работа Матена не в состоянии избавиться от своих современных корней, она поднимает вопрос о том, какую роль универсализация действительно играет в пост-колониальных подходах и является ли универсальность требованием удовлетворительного объяснения мировой политики.

Учитывая проблемное наследие как постструктурализма, так и марксизма, такая универсальность потребовала бы деколониальной логики. Это не интеллектуальный изоляционизм, а важный шаг в преодолении интеллектуального наследия колониализма. Такие теоретики, как Шиллиам (2011: 23), признают невозможность вывести истинно пост-колониальную концепцию политики из канона западной мысли. По словам Миньоло, предел западной философии – граница, на которой проявляются колониальные различия и открывается пространство для местного видения.

Опираясь на работы латиноамериканских теоретиков Кихано и Дюсселя, Миньоло (2002: 70, 90-1) разрабатывает второстепенную эпистемологию разнообразия как универсального проекта, который ликвидирует универсальность в отличие от концепции Матена. Дело не в том, что у других народов нет концепции универсализации – возьмем, например, андское космовидение (Tucker, 2018: 218). Скорее, ошибка состоит в предположении, что одна версия лучше или может превосходить другие.

Как заявил Куиджано, нет необходимости отвергать всю идею тотальности, чтобы избавиться от идей и образов, с помощью которых она была разработана в рамках европейского колониализма/современности (Ansems de Vries et al., 2017: 104). Напротив, эти разные видения можно приспособить и оценить за их изменчивость в переходе от универсального к плюриверсальному в наших объяснениях мировой политики, не теряя при этом измерения силы, которое возникает из-за колониальных различий (Rojas, 2016: 370; Escobar, 2017: 189).

Таким образом, деколониальное объяснение мировой политики является более целостным, учитывающим различия и внимательным к властным отношениям, заложенным в теориях международных отношений как в теории, так и на практике. Также важно отметить, что появление такой формы ТМО не обязательно означает, что мы должны сбрасывать со счетов ценность постколониальных подходов. Важно то, что при использовании постструктурализма или марксизма теоретики всегда остаются внимательными к тому, как сами эти теории могут быть информированы или увековечены колониальными практиками; они стремятся преодолеть эти тенденции и выйти за пределы западной системы координат (Sajed 2012: 163).

Вывод

В заключение представляется целесообразным прокомментировать, что было бы бесполезно обосновать, почему пост-колониальные подходы предлагают лучшее объяснение мировой политики по сравнению с другими теориями ТМО. Анализ показал, что традиционные теории и даже критические ТМО, такие как постструктурализм и марксизм, действуют в рамках ограничений эпистемологии, которая по своей сути европоцентрична и привязана к чрезмерно темпоральному видению мировой политики с онтологическими категориями, которые отражают эту точку зрения. Даже когда европейское видение современности критикуется изнутри, эта критика склонна прибегать к тем же категориям.

Вместо этого деколониальная эпистемология может создать пространство для универсализации, которая включает, а не исключает различия. В то же время онтологические концепции, полученные из этой эпистемологии и не-западного опыта, могут разработать видение мировой политики, которое является более целостным и тонким. Однако утверждение, что такое объяснение лучше, по-видимому, отрицает саму цель постколониальных подходов к МО. Необходимо привлечь внимание к иерархиям, встроенным в международную сферу через прошлые и текущие практики и дискурсы колониализма и империализма.

Описание этих подходов как «лучших» просто ведет к той же тенденции к иерархии, бинарности и редукционизму, критикуемой в других подходах. Именно по этой причине в данном эссе аргументируется важность пост-колониальных подходов к объяснению мировой политики, но подчеркивается отказ сведения этих атрибутов к лучшему или худшему различию. Достаточно сказать, что пост-колониальные подходы способствуют пониманию мировой политики, которое действительно заслуживает такого названия.

Список источников и литературы:

  1. Acharya, Amitav and Buzan, Barry (2007) ‘Why is there no non-Western international theory? An introduction’, International Relations of the Asia-Pacific 7(3), pp.287-312.
  2. Ansems de Vries, Leonie et al. (2017) ‘Collective Discussion: Fracturing Politics (Or, How to Avoid the Tacit Reproduction of Modern/Colonial Ontologies in Critical Thought’, International Political Sociology 11, pp.90-108.
  3. Barkawi, Tarak and Laffey, Mark (2006) ‘The postcolonial moment in security studies’, Review of International Studies 32, pp.329-352.
  4. Beier, J. Marshall (2004) ‘Beyond Hegemonic State(Ment)s of Nature: Indigenous knowledge and non-possibilities in international relations’ in Power, Postcolonialism and International Relations: Reading race, gender and class , edited by Geeta Chowdry and Sheela Nair. London/New York: Routledge.
  5. Bhabha, Homi (1994) The Location of Culture. London/New York: Routledge.
  6. Chakrabarty, Dipesh (2000) Provincializing Europe: Postcolonial thought and historical difference. Princeton/Oxford: Princeton University Press.
  7. Chowdry, Geeta and Nair, Sheela (2004) ‘Introduction: Power in a postcolonial world: race, gender and class in international relations’ in Power, Postcolonialism and International Relations: Reading race, gender and class , edited by Geeta Chowdry and Sheela Nair. London/New York: Routledge.
  8. Darby, Phillip (2004) ‘Pursuing the Political: A Postcolonial Rethinking of Relations International’,Millenium: Journal of International Studies 33(1), pp.1-32.
  9. Doty, Roxanne Lynn (1993) ‘The Bounds of ‘Race’ in International Relations’, Millennium: Journal of International Studies 22(3), pp. 443-61.
  10. Edkins, Jenny (2007) ‘Poststructuralism’ in International Relations Theory for the Twenty-First Century: An Introduction, edited by Martin Griffiths. London: Routledge
  11. Escobar, Arturo (2007) ‘Worlds and Knowledge Otherwise: The Latin American Modernity/Coloniality Research Program’, Cultural Studies, 21 (2-3), pp.179-210.
  12. Fanon, Frantz (1961) The Wretched of the Earth. Reprint, London: Penguin. 2001.
  13. Fukuyama, Francis (1992) The End of History and the Last Man. Harmondsworth: Penguin.
  14. Gallagher, John and Robinson, Ronald (1953) ‘The Imperialism of Free Trade’, The Economic History Review 6 (1), pp.1-15.
  15. Grovogui, Siba N. (2013) ‘Postcolonialism’ in International Relations Theories: Discipline and Diversity, edited by Tim Dunne, Milja Kurki and Steve Smith. 7th Edition. Oxford: OUP.
  16. Hobbes, Thomas (1588-1679) Leviathan. Reprint edited by J. C. A. Gaskin, Oxford: OUP. 1998.
  17. Hobson, John (2012) The Eurocentric Conception of World Politics: Western International Theory, 1760-2010. Cambridge: CUP.

Источник