О русской Идее

11.11.2021

- Мы сегодня говорим о русской идее. А в мире как устроено? У каждой страны, нации — своя идея? Филиппинская, бразильская, кенийская?

- Важно понимать, что русская идея — это идея цивилизации. Цивилизаций гораздо меньше, чем стран. Есть страны, которые обладают собственными идеями, это, как правило, страны, создающие империи, объединяющие большие пространства или очень пронзительно, ярко и глубоко мыслящие. То есть идея есть не у всех стран и народов, но, как правило, она есть у всех цивилизаций.  Там где есть цивилизация — есть идея, и, наоборот, там, где есть идея, там есть цивилизация, самостоятельная и уникальная. При этом носителем идеи может быть и маленький народ. Например, у евреев 2 тысячи лет вообще не было государства, но еврейская идея была всегда. У русских точно есть идея, и она не менее фундаментальная, значительная и яркая, как, например, еврейская идея или эллинская.

- Можно я задам наивный вопрос? А что, если вы считаете русскую идею столь масштабной потому, что вы русский? Кениец или бразилец патриотично скажут, что у Кении и Бразилии есть свои идеи, причем могучие, планетарные.

-  А ведь бразильская идея действительно есть, она связана с определенным преломлением португальской идеи. Это sebastianismo, saudade, о чем великолепно писали поэты Фернанду Пессоа и Тейшейра де Пескоаэш… Вот кенийской — нет. Но в Африке есть африканская идея. И разные африканские цивилизации несут в себе, если угодно, зародыши идей. В своей "Ноомахии" я как раз исследовал идеи цивилизаций в разных частях света, у разных народов. Иногда у больших цивилизаций маленькая идея,  а у маленьких народов — великая. Глупо мерить качество идеи показателями ВВП или уровнем технического развития. Бахвалиться, говорить: у нас есть айфон и искусственный интеллект. Если необходим искусственный, значит, с естественным дело обстоит неважно… Айфон — это не идея!  Вернее может быть и «идея», но для цивилизации мутантов и киборгов. Набором технических мощностей нельзя заменить идею. Идея, которая прячется в дебрях этих технических объектов как правило нечто куцее, ничтожное.  Число доменных печей или произведенных автомобилей никак не говорит о ее сути. Идея — предельно тонкая, деликатная, возвышенная реальность. Есть вещи, о которых следует говорить, только тщатлеьно подбирая слова и интонацию. И когда мы произносим слово "идея", так же как когда мы слышим слово "Бог", слово "смерть", "благо", "красота", мы должны внутренне собираться.

- Чем различаются цивилизационные идеи? По масштабу, наполненности?

- Думаю, прежде всего идеи различаются по своей красоте. Масштабность идеи проистекает от ее насыщенности красотой и благом. Русская идея прекрасна, блага и истинна. Она обладает свойствами метафизической эстетики, так как неутилитарна. Русский народ непрагматичный и не индивидуалистичный. Русские не мотивированы выживанием. Русская идея — жизненная, не вымученная и не абстрактная. Она является частью того, что заставляет нашу кровь течь по венам. Русского человека русским делает душа. Не графа в паспорте, не внешние черты. Когда мы говорим о русской идее, мы говорим о русской душе.
Если мы с почтением спросим, что же ты несешь в себе, русская идея? Возможно, тогда она начнет с нами разговор — исторический, культурный, внутренний.
Расскажет о древних славянах, их обычаях, обрядах, связях с другими народами, потом о том, что она обрела, когда сформировалось русское государство во главе с варягами, а дальше разговор пойдет про киевский период.
Потом с русской идеей что-то случилось, произошел распад киевской государственности на княжества. И русская идея посредством "Слова о полку Игореве", через его автора начнет говорить о необходимости объединиться перед лицом половцев всем русским князьям. Не послушали ее, не объединились, и в результате Русь оказалась под монголами.
Но спаслась ли русская идея, или погибла из-за этого — крайне сложный вопрос. Кто-то не оказался под монголами  и исчез, а кто-то, наоборот, оказался, и в дальнейшем достиг колоссальных успехов. 
Мы вышли из-под орды в 15 веке и в 16-м провозгласили Московское царство. Наша русская идея облекается в императорский пурпур и обретает форму Москвы как Третьего Рима.
Позже она вступает в страшные испытания Смутного времени и преодолевает их через избрание Романовых.
Далее церковный раскол рассекает русскую идею надвое. Это трагедия. С этого времени русские в каком-то смысле стали шизофрениками. Два голоса, которые постоянно друг с другом спорят: у нас есть московская и петербургская половина, православие и старообрядчество, славянофильство и западничество...
Начинается история болезни русской идеи. Славянофилы предлагают ее излечить, восстановить утраченное в Петровскую эпоху единство, а западники говорят: вообще не нужна никакая русская идея.
В 20 век мы вступили в большей степени со славянофилами — это Серебряный век, мы начали нащупывать эту славянофильскую реализацию в русской религиозной философии.
И вдруг еще одна катастрофа — большевики пришли к власти как носители какой-то невероятной — и не западнической и не славянофильской — идеологии. Казалось бы, вот уже точно ничего русского. Но… вдруг вопреки всему значительная часть русского народа распознает русскую идею … в коммунизме.
После разрушения Советского союза к нам пришла совершенно западническая, либеральная идея, с русской несовместимая. То тесть в 91-м году в нашей стране воцарилась "нерусская идея", которая сказала: все русское — и правое и левое, и красное и белое — является ненужным, у нас нет никакого особого пути, русской идеи нет! Над всем русским в 90-е годы только смеялись.
В 2000-м пришел Путин и сказал, нет, мы поспешили, давайте вернемся к реальности. И хотя элита продолжала глумиться над русской идеей и теперь продолжает, но сам народ начал подавать голос, что русская идея ему совершенно необходима. Жизненно…  И каждый раз, когда возникал намек на ее проявление — в 2008 году на Кавказе, в Крыму, на Донбассе, во время Русской весны, во время победы в Сирии, на очередном витке конфликта с Западом — народ реагировал очень живо. Русская идея подает нам знаки, что она жива, хотя, да, она сегодня подавлена. Наша идея больна.
Интересный момент: русская идея не живет в населении. Если мы спросим население об идее, то услышим что-то нечленораздельное: кто-то хочет чтобы пенсию увеличили, а у кого-то зуб болит… Но если мы за населением увидим народ, то получим совсем другой ответ. Где же находится население и где находится народ? -- В одном и том же человеке. Это две стороны нашего бытия: одна глубокая и подлинная, другая поверхностная, эфемерная, сиюминутная. Населению нужны социальные блага — комфорт, карьера, сытость, социальные лифты. А народ отвечает на совершенно другие, нематериальные импульсы. Поэтому народ говорит: мы не категорически хотим либеральную идею, которую элита навязывает.  Нам нужно подлинно русское.
Если все это сложить воедино, мы увидим невероятную историю русской идеи, как она жила сквозь поколения. Русская идея — это не наше творение, а то, что нас творит. Идея сквозь историю творит народ с его парадоксами, проблемами, его трагедиями, войнами, страданиями,  достижениями, с его гордостью.
Но сейчас вопрос стоит не только как себя чувствует русская идея, но и существует ли она сегодня вообще? Потому что значительная часть людей говорит, что ее нет, и таким образом фактически выступает ее убийцами.  То, что делает либеральная элита — это насилие над очень тонкой, невинной, беззащитной инстанцией. Наблюдать это для человека внимательного и обладающего началами метафизической эстетики невыносимо. Поэтому у народа это вызывает ярость. Ярость вызывают либералы.

- Есть ли какие-то непременные составляющие для цивилизационной, и конкретно русской идеи кроме красоты? Энергия, может быть?

- Идея или жива, или ее нет. Если идею нужно включать в розетку, то это пылесос, в лучшем случае компьютер, а не идея. У Платона есть формула: идеи либо парят, либо умирают. Идея это то, что делает нас нами. Это наш язык, наша культура, наши страдания и наши грехи, и наша правильность и наши ошибки, наш выбор.  Мы — органичная часть этой идеи. 
Когда либералы говорят что ее нет, они не хотят, чтобы она была, они убивают ее таким образом. В этом смысле нет нейтральной позиции. Это не гадание: есть или нет. Очень важно сказать: "Будь!",— это акт духовного творения. Если мы говорим русской идее «да!», она есть. Она и нам отвечает «да!». И тогда есть народ. А так… населеньеце…

- В вашем понимании, русская идея монолитна, или есть разные варианты ее развития?

— Я думаю, никто не может претендовать на то, что обладает монополией на оформление русской идеи. Тут ключевое — признать ее бытие. Потому что для одних русская идея обладает собственным бытием, а для других это продукт конструкции (какой мы ее построим, такой она и будет). Я отношусь к тем, кто считает, что русская идея есть, и различные лики русской идеи мы и читаем в русской истории. А вот если  считать что русская идея — это продукт интеллектуального творчества, то есть она вторична и представляет собой надстройку над чем-то материальным, то в этом случае идея превращается в симулякр.
Если мы считаем что русская идея есть, то мы считаем что она — народ, потому что русская идея — это наша душа. В этом случае у нее есть, конечно, множество версий. Люди, которые осознают себя частью народа, отвечая на вопрос о русской идее, будут давать разные формулировки, но общей будет интонация, тональность. Это спор русских о национальной идее, как у Достоевского в "Братьях Карамазовых", например. Каждый брат, каждый Карамазов, каждый персонаж – свое издание русской идеи. Там даже в Смердякове есть какой-то – пусть искаженный – но отблеск русской идеи. Достоевский настолько русский писатель, что ничего нерусского изобразить не может.  Все, что он пишет, в его русской душе становится русским.  Даже когда он изображает маньяков и негодяев: у него и порок русский, и святость. Это пространство любви к русскому и приятия русского, это музыка русской идеи.
Кстати, в своем романе Достоевский отношение к либералам тоже вывел. Пародия на либералов — в Смердякове. Помните, он там, вспоминая 1812-й год, говорит:  "Хорошо кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе". Вот так и мыслят сейчас либералы в России, включая  либеральное руководство страны!  Это выпадение из гнезда. И Смердяков у Достоевского совершает отцеубийство. Пусть Карамазов — гнилой корень, но это наш, русский корень!
Мои знакомые, уже покойные, к сожалению — Юрий Мамлеев и Эдуард Лимонов — в юности решили: здесь в СССР коммунисты какие-то ужасные, поеду-ка я на Запад, там свобода, буду там писать. Приехали туда, и увидели, что Россия в любом состоянии, даже коммунистическом, которое они не любили,  — это их судьба, а Запад — не их. Эта глубже, чем нравится/не нравится идеология, устраивает ли политический режим. Россия — суть Мамлеева, Лимонова, вас, меня, любого русского человека. Кем бы мы не были, религиозными православными  фундаменталистами или светскими агностиками, русское живет и в том, и в том, и в святом, и в грешнике. И это составляет наше единство.
У либералов  русской идеи быть не может, потому что для их философии мерой всех вещей является индивидуум. Индивидуум  в либеральной идеологии — это человек, лишенный всех связей с коллективной идентичностью. Вначале его отделили от церкви с помощью протестантской реформы, потом от традиционных средневековых сословий; он стал буржуа-индивидуалистом, потом его освободили от национальных границ, сделали космополитом, а сегодня его освободили и от гендерной принадлежности. Поэтому говорить о либеральной версии русской идеи — это противоречие в предмете. Коммунистическая или националистическая русская идея — сомнительные конструкции, но либеральная — открытое противоречие.
Если и есть какая-то русская идея у русских националистов, то крайне искаженная: русские всегда жили в полиэтническом государстве, почитайте Льва Гумилева. Мы никогда не были чисто расово славянами, всегда в нас были тюркские, финно-угорские и другие вкрапления. Русский национализм — явление искусственное, почти столь же нерусское, как и либерализм.
И еще более сомнительная связь с русской идеей  у русских коммунистов, которые пытаются соединить русское стремление к справедливости и благому обществу и идеалы коммунизма. По-моему, это интеллектуальное слабоумие, но при этом некоторую связь у советского периода с русской идеей отрицать нельзя. Но это говорит только о силе русского начала, способного переварить даже русофобский марксизм, интернационализм и материализм.
И вот когда мы отбросили эти 3 версии (либерализм, коммунизм и национализм), вынесли мусор из России, все остальные вектора для поиска русской идеи, все то, что строится  на искренней любви к русскому народу, все то, что вытекает из внимательного прочтения русской истории — вполне  возможно. Русская идея не утверждает, что точно совпадает с евразийством, славянофильством, православием, но четко обозначает, что ей чуждо.
И теперь за пределами чисто западных модернистских политических идеологий (либерализма, коммунизма и национализма) мы можем увидеть

  • колоссальное богатство русской православной мысли,
  • византийскую традицию,
  • особую целостную (холистскую) онтологию,
  • русскую религиозную философию, которая не была строго славянофильской,
  • Золотой век Пушкина,
  • Достоевского и Толстого..

Мы увидим русский Серебряный век, который тоже жил русской идеей. Ни один из гениев Серебряного века -- Мережковский, Цветаева, Розанов, Сергей Булгаков, Флоренский вообще кто угодно — не попадает ни в либералы, ни в коммунисты, ни в националисты. Это совершенно были первооткрывателями и исследователями целых оригинальных континентов русской мысли. Как жалко, что эти области духа сегодня заброшены.  Почему? Потому что мы почему-то все время говорим  и спорим об экономике, о том, хорошо или плохо было в Советском союзе. Но все это совершенно не о том… И когда мы в ажиотаже постоянно спорим не о том, то, о чем стоило бы, все настоящее кажется нам незнавительным.
Мы не видим, например, что евразийство — это не догмат или канон, но лишь приглашение мыслить за пределами определенных штампов, это дальнейшее развитие славянофильской мысли.  Давайте дадим обществу возможность снова пойти этими путями: славянофилов, евразийцев, русских религиозных философов, путем Достоевского или пусть небесспорным, но важным путем Толстого, путем Серебряного века… Но где русские толстовцы сегодня? Вместо этого — сторонники развития ИИ, владельцы айфонов 12, журналисты, с такой наглостью в своих эфирах разглагольствущие о том, о чем абсолютно ничего не понимают… И все это в рамках либеральных, коммунистических или националистических моделей.
Как только мы осуществили эту важнейшую операцию по демонтажу внешнего гегемонистского, извне навязанного нам западного империалистического колониального политологического мышления, мы обнаружим гигантские просторы русской мысли. У нас есть русский верх, русский низ, русские идиоты, русские гении… И вот из этой мысли, из гротескных, риторических, прекрасных, гениальных, совершенно чудовищных, запутавшихся, патологических направлений политической философской мысли можно составить миры. И хватит этой политической мысли не на один народ, а на несколько вселенных.

- Правильно ли я вас поняла, что русской идее можно следовать при любом государственном строе?

- А это вопрос не к русской идее, это вопрос к строю.  Строй сам определяет свое к ней отношение.  Например, говорит — я с ней согласен, и это будет политический строй, открытый  русской идее, и она через него лучше будет проявляться. Строй может сказать  — я тебя не знаю русская идея, пошла вон. Это не значит, что русская идея пойдет. Она может спрятаться. Но тогда строй будет к ней в оппозиции. Строй может сказать — я и есть сама русская идея, и не попасть в цель, и оказаться пародией, симулякром. Это очень тонкий вопрос.  Наши государство и народ  далеко не всегда совпадают…
Русская идея, как и все живое, подвижна. Она не исчезает даже там, где мы ее не видим. А как только мы ее пытаемся зафиксировать — мы создаем чучело русской идеи, симулякр. Во время Петра русское государство вдруг становится нисколько не русским. Но когда уже кажется, что оно теперь будет до конца времен западным, нерусским, все снова меняется -- в 19 веке при правлении последних наших царей вдруг оно снова становится все более и более русским. Или Советский Союз — кажется, ничего более антирусского придумать нельзя, но русское прорастает и здесь: коллективизм, отсутствие индивидуализма, героизм, стремление построить великое государство,  социальная справедливость, отвержение Запада… Это тоже русская черта.  Запад же навязывает, говорит: ты должен быть таким, как мы, никакой другой – особой вашей -- идеи не существует. Мы же, русские, упорно во все века так или иначе, но уклоняемся от такого навязанного Западом подхода. Мы почти теряем себя, но… глядишь и снова находим.
В любом случае надо сказать, что та форма государственности, которая сложилась у нас в 90-е, была чем-то откровенно русофобским, антирусским… Она была направлена против русской идеи, против русского народа. А вот Путин, не поменяв режим,  во многом поменял его содержание, его ориентир. Все, казалось бы, осталось прежним, но русского стало гораздо больше. Еще, конечно, недостаточно, даже критически мало, но все же намного больше…

- И все же то, что идет от государства, выглядит больше конструированием, симулякром.

- Очень похоже. Государство как бы симулирует русскую идею — достаточно посмотреть на физиогномические характеристики  людей, ответственных за внутреннюю политику. Какая русская идея? Посмотрите на этот портретный ряд! Но их цикл мелкий гешефт, у элиты временщиков короткий срок существования, а у русской идеи — длинный. Поэтому народ может воспринять эту конструкцию совершенно по-другому, как коммунизм перетолковали, могут и этот симулякр перетолковать. Мы, конечно, видим подделку, недоразумение в лице современного российского патриотизма, но он обращается не к нейтральной инстанции, не в пустоту, из которой модно лепить что угодно. В глубине общества спит народ. И этот народ, реагируя на определенные знаки, — Крым наш, Русская весна, Русский мир,  — слышит  совсем другое, нежели говорят чиновники, имеющие целью решение каких-то своих сиюминутных проблем. Народ эти сигналы воспринимает иначе, чем те, кто их посылает, поэтому нельзя сказать, что это полный симулякр. Гегель называл это хитростью мирового разума: каждый человек думает, что действует по своей логике, но все вместе люди действуют не по своей. Русская идея — это наш мировой разум – разум соборного русского человека.
Есть много факторов, говорящих о том, что скорее это русская идея воспользовалась симулякром в своих целях, чем наоборот.

- Как вы видите русскую идею в мировом контексте?

- Если смотреть на мир как на многополярный, то в нем Запад, конечно, должен утратить свою гегемонию. Свое право выступать судией, обвинителем и палачом…

- То, о чем Путин говорил на Мюнхенской конференции в 2007 году.

- Совершенно верно.  И если мы имеем дело с многополярным миром, рано или поздно две составляющие Западной цивилизации — США и Европа — разойдутся, став самостоятельными полюсами. Цивилизация США и Европы близки, но не тождественны. Америка очень далеко пошла по пути глобализма и сегодня европейская цивилизация — по сути антиевропейская. Все европейские ценности подвергаются канселлингу, шеймингу, зачистке. Политкорректными признаны только новейшие гендерные исследования, феминизм, гипериндивидуализм, технократия, превозношение меньшинств. А корни европейской культуры, сама европейская Идея в ее классическом античном и средневековом оформлении сегодня оболгана и поставлена в не закона. Пока Европа двигается в этом направлении, конечно, с ней никакого диалога вести невозможно, с ней вообще в таком состоянии разговаривать не о чем. И чем дальше мы  будем от нее, тем спокойнее, надежнее и здоровее будет для всех, и для нас и, для них. Не надо русского медведя бесить гей-парадами.  При этом если Европа вернется к своим традиционным корням, как очень многие там хотят, такая Европа, вернувшаяся к корням и следующая своим интересам и ценностям, станет для нас очень интересным партнером для диалога в многополярном мире.  Но я думаю, европейцам нужно будет какое-то время пожить с самими собой. Не надо спешить с ними соединиться, можно побыть в условиях нейтралитета – прежде чем стать союзниками. А вообще у нас есть чему у них поучиться, в истории уж точно. Но и им у нас тоже есть чему.

— А неевропейский мир — исламский, Азия, Китай —  кто они для нас?

— Надо сказать, что и они — совсем не-русская идея. Там есть несколько идей: китайская, индийская, исламская, причем внутри исламской есть шиитская и суннитская идеи. Но не-русская идея еще не значит анти-русская. В случае либерализма и западничества это именно агрессивная русофобия. Но никто из культур Востока так жестко и методично не претендует на контроль над Россией, как Запад.  Поэтому в многополярном мире они имеют все шансы быть нашими союзниками, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, а кто-то завтра — конкурент. Это нормально.

— В вашей книге о геополитике Россия фигурирует как "собиратель империи". Такой ориентир, по-вашему, достижим, если согласно Йордису Лохаузену, «мыслить тысячелетиями и континентами»?

— Империя — это же всего-навсего организация наднациональных территорий.  И Евросоюз сегодня — в каком-то смысле империя. Советский союз был империей, американоцентричный мир — тоже империя, Китай — империя, так как это не только национальное государство. Если говорить об империи как наднациональной системе контроля, это прекрасный способ организации общества. Другое дело, что империя противоположна империализму. Империализм — это навязывание в глобальном масштабе только одной модели, а империя — создание некоей инстанции, которая могла бы уравновешивать самые разнообразные группы — этнические, религиозные, социальные, культурные, объединять огромные пространства, гармонизировать целые миры… Так что судьба России, несомненно, — быть империей. Но империей нового типа: демократической,  полицентричной, многополярной, не претендующей на единственность, допускающей другие империи — китайскую, исламскую, европейскую, африканскую, латино-американскую…
Исторически мы построили Россию на стыке двух имперских традиций: с одной стороны объединили значительные территории Восточной Европы, и с другой стороны — огромные пространства Евразии. В этом смысле евразийство говорит, что мы — наследники не только религиозной и цивилизационной византийской традиции, но и туранской империи Чингизхана.  Я считаю идеал империи прекрасным. Империя должна быть высшей формой гармоничного бытия разных культур и народов.

Портал Культура