Как распадаются цивилизации

30.11.2021
Целенаправленные усилия по повышению внутренней устойчивости являются свидетельством уменьшения сложности цивилизации

Недавно, пытаясь объяснить проблемы цепочки поставок, которые все чаще приводят к нехватке товаров в Америке, президент Байден процитировал популярную неолиберальную басню. Он заметил, что для изготовления карандаша дерево и графит должны быть доставлены из других концов света, прежде чем готовый продукт попадет в руки американцев. «Это звучит глупо, но именно так и происходит, – размышлял Байден, – такова природа современной экономики». Но в результате, добавил он, «когда случаются глобальные сбои… они могут особенно сильно ударить по цепочкам поставок».

Для неолиберальных идеологов, таких как Милтон Фридман, который использовал сказку о карандаше, чтобы отстаивать непрозрачные всемирные цепочки поставок, красота таких сложных систем не только в том, что потребитель получает свой продукт по минимально возможной цене и что производитель может максимизировать выгоду его прибыли, «но, более того, в том, чтобы способствовать гармонии и миру между народами». Как отметил историк Куинн Слободян в своем недавнем исследовании первых неолиберальных теоретиков в Globalists, такие идеалистические мотивы были очевидны с самого начала. Игнорируя тот факт, что глобализированный мир конца XIX века не смог предотвратить Первую мировую войну, они полагали, что создание гигантского взаимосвязанного рынка сделает невозможным повторение такого катаклизма.

Они были не правы. Вместо этого реструктуризация мировой экономики в большую сеть значительно увеличивает риск полного краха системы. Вместо краха одной экономики потрясение в одном уголке мира может оказать сильное и внезапное давление на экономические и политические системы за тысячи миль. Война на далеком Тайване может означать, что вы больше не сможете покупать новую машину; засуха на другом конце света означает пустые полки у вас дома.

Как все чаще подчеркивают археологи и историки, наш глобализованный мир видел в прошлом два предшественника: взаимосвязанные, гиперспециализированные торговые системы Бронзового века и системы Римской империи в период ее расцвета. Когда обе системы оказались под гнетом неожиданных потрясений, результатом стал не спад или рецессия, а полный коллапс, процесс, который великий теоретик Джозеф Тейнтер назвал «по сути своей внезапной и явной утратой установленного уровня социально-политической сложности».

Это, как отмечает Тейнтер, «внезапно уменьшившееся, более простое, менее стратифицированное и менее социально дифференцированное» общество, где «поток информации падает, люди меньше торгуют и взаимодействуют», а «специализация уменьшается, как и централизованный контроль». Это не шпенглеровская моральная басня об упадке общества, а неумолимый процесс, в результате которого растущая сложность и изощренность влекут за собой растущую хрупкость: когда приходит комбинация потрясений, все общество внезапно вынуждено реорганизоваться. Это не вымирание или конец света: жизнь продолжается, только более бедным и простым образом.

Великие торговые цивилизации Средиземноморья эпохи Бронзового века представляют как раз такой пример. Как отмечает археолог Эрик Х. Клайн в своей недавно переизданной книге, за более чем две тысячи лет великие цивилизации Египта, Западной Азии и Эгейского моря сформировали единую взаимосвязанную торговую систему, зависимую от сложных торговых сетей, которые «были подвержены нестабильности».

Когда вскоре после 1200 года до н.э. разразился кризис, он уничтожил все цивилизации Средиземноморья эпохи Бронзового века одновременно. Как отмечает Клайн, «возможно, жители могли пережить одно бедствие, такое как землетрясение или засуха, но они не могли пережить комбинированные последствия землетрясения, засухи и действий захватчиков, происходящих в быстрой последовательности». Последовал «эффект домино», при котором, благодаря глобальному характеру их мира, «распад одной цивилизации привел к падению других».

Крах римской цивилизации, результат чрезмерно разросшейся, недостаточно финансируемой империи, ослабленной внутренней враждой между ее политическими элитами, представляет собой еще один уместный пример. Как подчеркнул археолог Брайан Уорд-Перкинс в своей книге 2005 года «Падение Рима и конец цивилизации», с археологической точки зрения самым замечательным аспектом римской цивилизации была способность даже самых бедных членов общества позволить себе дешевую и высококачественную продукцию, чему способствовала огромная специализация в производстве и взаимосвязанная торговая сеть, охватившая всю империю.

Однако после распада Рима такие товары стали доступны только самым богатым членам общества. В производстве керамики, использовании чеканки монет и строительстве каменных зданий западная половина империи внезапно опустилась до уровня социальной сложности ниже, чем в доисторический период Железного века, не возвращаясь к римскому уровню сложности до более поздних времен. И действительно, как предупреждает Уорд-Перкинс, сложность римской экономики была причиной ее полного краха: «экономическая сложность делала массовые товары доступными, но также делала людей зависимыми от специалистов, иногда работающих на сотни миль отсюда – для удовлетворения многих своих материальных потребностей». Хотя это хорошо сработало во времена стабильности, это же положение вещей ускорило крах, когда торговые пути были нарушены.

Подобно Фридману или Байдену, Уорд-Перкинс отмечает, что сегодня «мы полностью зависим в наших потребностях от тысяч, а точнее, от сотен тысяч других людей, разбросанных по всему земному шару, каждый из которых занимается своими мелочами». Тем не менее, он делает совершенно другой вывод о желательности этой ситуации, отмечая, что сейчас «мы были бы совершенно неспособны удовлетворить наши потребности на местном уровне, даже в чрезвычайной ситуации».

Тем не менее, конечно, даже когда они переживали ранние стадии кризиса, римляне не знали, что их общество рушится. Да, товары было труднее достать, инфраструктура все больше деградировала, городская жизнь становилась все более нестабильной, экономический рост был лишь воспоминанием, а новые религии процветали, когда люди пытались осмыслить свои ухудшающиеся перспективы. Но, даже несмотря на это, военные неудачи на восточных окраинах империи практически не повлияли на жизнь в имперском центре. Для некоторых людей все еще можно было получить большую прибыль: для большинства дела продолжались по-прежнему, хотя уровень жизни с каждым годом снижался. «Несомненно, скоро все наладится, – говорили себе римляне, – это всего лишь временные трудности».

Исследователь теории коллапса Джон Майкл Грир датирует начало коллапса нашего общества экономическим кризисом середины 1970-х годов, который привел к деиндустриализации как в Соединенных Штатах, так и в Великобритании и вызвал эрозию государственного потенциала в поисках еще более жестких форм накопления прибыли, присовенной олигархами, даже если это разрушало налоговую базу. Началось то, что Грир называет «катаболическим коллапсом» – «ступенчатой последовательностью упадка», где десятилетия кризиса сменяются десятилетиями кажущегося улучшения, хотя лежащее в основе системы общество остается более слабым и менее устойчивым до того, как наступит следующий кризис: «повторюсь, вы получите процесс, который превратил Форум имперского Рима в раннесредневековое пастбище для овец».

Этот мрачный взгляд хорошо согласуется с анализом марксистского теоретика Вольфганга Стрека в 2016 году о том, что кризис капитализма после 1970-х годов, ускоренный финансовым крахом 2008 года, привел нас к периоду цивилизационной энтропии и упадка. По его мнению, мы проводим «жизнь в тени неопределенности, всегда рискуем быть расстроенными неожиданными событиями и непредсказуемыми потрясениями и зависим от находчивости людей, умелой импровизации и удачи». Это период, когда государство больше не может гарантировать своим гражданам порядок или безопасность, когда «глубокие изменения произойдут» непредсказуемым образом и все попытки выжать прибыль из рушащейся системы еще больше подрывают социальную структуру.

Для Стрика это междуцарствие – время, когда личное богатство сокращается, а финансовая незащищенность становится нормой. В самом деле, как отмечает Стрик, это период, когда «по мере замедления роста и увеличения рисков борьба за выживание станет более интенсивной». Он предлагает «богатые возможности для олигархов и полевых командиров, в то же время навязывая неопределенность и незащищенность всем остальным, подобный, в некотором роде, длительному междуцарствию, начавшемуся в V веке нашей эры и теперь называемому Темными веками». Это не видение ада или апокалипсиса, о котором повествует Голливуд, а просто деградировавшая версия настоящего: мир, находящийся ближе к современному Глобальному Югу, чем наше недавнее прошлое. Не обязательно случится внезапный катаклизм: это процесс, который потребует десятилетий, а может быть, даже столетий, чтобы полностью проявить себя.

Ни Рим, ни цивилизации Средиземноморья эпохи Бронзового века не были уничтожены только из-за одной единственной причины. Потребовалось сочетание изменения климата, соперничества элит, военной катастрофы и миграционного давления в сочетании с крайней хрупкостью, порожденной экономической специализацией и тесными международными торговыми сетями, чтобы гарантировать наступление полного коллапса. Как предупреждает Уорд-Перкинс, римская система сложных цепочек поставок «работала очень хорошо в стабильные времена, но делала потребителей чрезвычайно уязвимыми, если по какой-либо причине сети производства и распределения были нарушены».

Запоздалые усилия правительств всего мира по обеспечению хрупких цепочек поставок и повышению продовольственной безопасности – это опровержение в действии сказки о карандаше. Как отмечает Тейнтер, «беспокойство по поводу краха и самодостаточности само по себе может быть значительным социальным индикатором» упадка. В конце концов, целенаправленные усилия по повышению внутренней устойчивости являются свидетельством уменьшения сложности цивилизации: по мере того, как торговые пути увядают, а потребление начинает падать, мы должны стремиться к тому, чтобы двигаться к управляемому спаду, а не к внезапному катастрофическому краху. Имперский центр может и не удержаться, но наша жизнь должна продолжаться.

Источник