Геополитика сочувствия

14.07.2021
Как наше понимание – или непонимание – точек зрения других стран формирует глобальный порядок.

Государства конкурируют и борются по многим причинам, и иногда эти причины совершенно очевидны для главных действующих лиц. Но в других случаях коренные причины разногласий не совсем понятны, и уровень враждебности выше, чем должен быть. В этом последнем случае государства знают, что они не согласны между собой, но они либо сбиты с толку, либо ошибаются относительно основного источника (источников) проблемы. В этих условиях решить проблему будет гораздо труднее, и более вероятно усиление эскалации.

По этой причине один из уроков, которые я изо всех сил стараюсь преподать в своих курсах – это важность сочувствия: способность видеть проблемы с точки зрения другого человека (или страны). Для этого не нужно соглашаться с их точкой зрения; речь о понимании того, как другие видят ситуацию, и понимании того, почему они действуют так, а не иначе. Причина для этого в высшей степени практичная: труднее убедить соперника изменить свое поведение, если вы не понимаете его причин.

Я вспомнил об этой проблеме, когда прочитал несколько некрологов Ли Росса, новаторского социального психолога, много лет преподававшего в Стэнфордском университете. Росс наиболее известен своей работой над тем, что он назвал «фундаментальной ошибкой атрибуции», которая стала ключевой концепцией в этой области и нашла широкое применение. Короче говоря, фундаментальная ошибка атрибуции – это человеческая тенденция делать упор на «диспозиционные» объяснения поведения, а не на «ситуативные».

Другими словами, люди склонны рассматривать поведение других как отражение личности, характера, желаний или основных предрасположенностей последних, а не как реакцию на ситуации, в которых находятся другие. Тем не менее, мы склонны рассматривать собственное поведение как реакцию на обстоятельства, с которыми мы сталкиваемся, а не просто как проявление того, «кто мы есть».

Например, если кто-то нам лжет, мы склонны предполагать, что это потому, что его характер порочен и ему не хватает честности. Они солгали, потому что ... ну, они такие люди. И иногда это правда. Но если мы говорим неправду, мы склонны рассматривать это как нечто, что мы должны были сделать в той ситуации, в которой мы оказались, а не как свидетельство недостатков нашего собственного характера. Если кто-то теряет хладнокровие и набрасывается на собеседника, мы приходим к выводу, что он обладает врожденной вспыльчивостью или имеет проблемы с управлением гневом, вместо того, чтобы думать о том, перегружен ли он работой, воспитывает ли он трех маленьких детей, находясь на изоляции, или лишен сна.

Следствием этого является тенденция полагать, что у других людей больше свободы действий или контроля над своими действиями, чем у нас над своими. Мы думаем, что наши возможности сильно ограничены нашими обстоятельствами, но то, что делают другие, во многом определяется тем, кто они и чего хотят. Отсюда следует, что если между нами и собеседником возникает проблема, мы склонны думать, что у собеседника гораздо больше возможностей для ее решения, чем у нас, и поэтому бремя решения должно ложиться на него.

Как ясно дал понять политолог Роберт Джервис в своей классической книге «Восприятие и неправильное восприятие в международной политике», идеи Росса и других социальных психологов могут помочь нам понять, почему спирали конфликтов часто возникают – и почему их так трудно обратить вспять. Если обе стороны думают, что действия их соперника порождены внутренними силами и в основном добровольны, в то время как их собственные действия являются защитными, вынужденными и в значительной степени есть реакция на внешние условия, которые они мало контролировали, тогда найти общий язык будет чрезвычайно сложно.

Примеры такой предвзятости во внешней политике можно найти повсеместно. Это основной вердикт ведущих внешнеполитических экспертов, которые рефлекторно пытаются объяснить, что именно делают государства, сосредотачиваясь на лидерах или типах режимов.

Почему Россия вмешивается в дела Украины? Потому что президент России Владимир Путин – обученный КГБ головорез, одержимый восстановлением статуса России как великой державы, воспользовавшийся случайной возможностью (так в оригинале статьи - прим. ред).

Почему Иран вмешивается в дела Ирака, Сирии или Йемена? Потому что им руководят религиозные фанатики, равнодушные к человеческой жизни и стремящиеся экспортировать иранский образец построения государства на соседние страны.

Почему растущий Китай преследует уйгуров, строит острова в Южно-Китайском море и угрожает Тайваню? Потому что глава Китая Си Цзиньпин – амбициозный лидер, который хочет войти в историю как еще более дальновидный политик, чем покойный Мао Цзэдун.

Общий принцип таков. Ученые мужи гораздо реже задумываются о том, могут ли эти явно агрессивные действия быть защитной реакцией на события или обстоятельства, которые названные лидеры считали (правильно или ошибочно) угрожающими.

Как я отмечал еще в 2015 году, политика России в отношении Украины поразительно похожа на политику администрации Рейгана в отношении Никарагуа в 1980-х годах.  В каждом случае великая держава была обеспокоена тем, что внутренние события в соседней стране могут привести ее к сотрудничеству с соперником‑сверхдержавой, и в каждом случае она организовывала и поддерживала армию повстанцев, чтобы бросить вызов местному правительству. Но там, где американцы считали свою политику необходимостью, навязанной им обстоятельствами, они рассматривали действия Путина как чисто добровольные, совершенно неоправданные и являющиеся неопровержимыми доказательствами его проблемного характера.

Однако, когда официальные лица и комментаторы США обращаются к поведению Соединенных Штатов, они обычно заключают, что оно обусловлено не столько предрасположенностями, желаниями или личностями, сколько неотложными стратегическими потребностями.

Почему у Соединенных Штатов есть флот, войска и авиационные эскадрильи по всему миру и почему они так часто вмешиваются во внутренние дела других стран? Не потому, что они хотят экспансии – о нет! – но потому, что у США есть «особые обязанности» – или потому, что они сталкиваются с неминуемыми угрозами, которым необходимо противодействовать. С этой точки зрения, даже недавние «войны по выбору» были навязаны Соединенным Штатам обстоятельствами.

Предвзятость атрибуции также усиливает повторяющийся импульс к решению международных проблем не с помощью дипломатии и компромисса, а с помощью смены режима или других радикальных шагов. Если вызывающее беспокойство поведение оппонента носит предрасположенный характер – например, отражение того, кем он является на самом деле, – тогда труднее представить, как его исправить, пока люди и учреждения, ответственные за его правление, остаются на своих местах. Если вы действительно имеете дело с лидером или режимом, который навязчиво нечестен или бесповоротно агрессивен, компромисс, вероятно, бесполезен и, возможно, опасен.

Поэтому неудивительно, что подготовка к превентивной войне (такой как война в Ираке 2003 года) всегда включает в себя демонизацию врага как непоправимо злого, ненадежного и неспособного к переменам или компромиссу. И это может быть не просто частью «продажи» войны населению; люди, совершающие демонизацию, могут верить всему, что они говорят. Таким образом, чрезмерная зависимость от «диспозициональных» объяснений делает конфликты более интенсивными, трудными для разрешения и более расположенными к насилию. К сожалению, подобные тенденции становятся все более очевидными и в Соединенных Штатах.

Достоинство внешнеполитического реализма состоит в том, что он помогает миру защититься от типов фундаментальных ошибок атрибуции, выявленных Россом.

Вместо того, чтобы связывать поведение других с различными характеристиками «единичного уровня» (личностями лидеров, политическими порядками и т. д.), реализм показывает, как отсутствие всеобъемлющей суверенной власти (например, «международная анархия») склоняет все государства – и особенно крупные державы – отдавать приоритет своим собственным эгоистическим интересам, более или менее постоянно конкурировать с другими, добиваться относительных преимуществ, когда появляются возможности, и проводить политику, которую другие часто находят угрожающей или беспокоящей.

Вместо того, чтобы делить мир на «хорошие» или «плохие» государства; державы, сохраняющие статус-кво и ревизионистов; миролюбивых лидеров и непримиримых агрессоров – реалисты понимают, что государства и лидеры всех типов имеют дело с неопределенным и небезопасным миром и, вероятно, будут делать достойные сожаления вещи в стремлении к большей безопасности. Реалисты могут хорошо различать пылинки в глазах других, но менее прочих склонны игнорировать бревно в собственных глазах.

Это не означает, что все конфликты основаны на неправильных представлениях и предубеждениях или на индивидуальных чертах и ​​импульсах, которые не играют важной роли в международных делах. Некоторые конфликты интересов могут иметь вполне рациональную основу – и по этой причине они тем более трагичны, – и главные игроки могут не питать иллюзий относительно того, чем они отличаются друг от друга. Паранойя, амбиции или мечты о славе отдельного лидера могут иметь глубокое влияние на внешнюю политику государства, а идеологические взгляды, внутренние факторы или явная некомпетентность также могут играть важную роль. Понимание предвзятости атрибуции не должно привести нас к тому, чтобы полностью игнорировать другие источники проблем.

Но когда мы имеем дело с неприятной международной проблемой, спорным противником или страной, поведение которой мы считаем тревожным или угрожающим, основная идея Росса напоминает нам о том, что нужно остановиться и задать себе несколько ключевых вопросов.

Во-первых, действует ли государство-оппонент так, как есть, потому что его лидеры действительно этого хотят, или они думают, что ситуация, в которой они находятся, вынуждает их сделать то, чего они предпочли бы избежать?

Во-вторых, если последний вариант является реальной возможностью, возможно ли, что некоторые из наших действий обостряют чувство необходимости другой стороны и непреднамеренно усиливают поведение, которое нас беспокоит?

В-третьих, если второе верно, то можем ли мы предпринять какие-либо шаги, чтобы уменьшить эти опасения – например, изменить ситуативную среду, в которой находится наш оппонент, – не подвергая опасности наши собственные интересы?

Не в каждом случае удастся повернуть вспять ненужное развитие событий, но Соединенным Штатам (и другим странам) было бы намного лучше, если бы они приложили больше усилий для изучения возможностей разрешения споров с помощью подлинной дипломатии – вместо того, чтобы обвинять во всех бедах мира злодеев, которых необходимо устранить, чтобы добродетель восторжествовала. За это понимание область международных отношений значительно обязана покойному Россу, имеет перед ним интеллектуальный долг. Было бы правильно, если бы его наследие оказывало большее влияние на проведение внешней политики.

Источник