Эрвин Керн как геополитик: размышления сто лет спустя

01.12.2022

17 июля 1922 года в замке Заалек (XII век) немецкий полицейский вероломно застрелил Эрвина Керна. Кем был этот человек? В историю он вошёл как опытный боец добровольческих корпусов (фрайкоров), прежде всего легендарной морской бригады Эрхардта, которая станет оплотом Консервативной Революции в её противостоянии сначала с веймарским, а затем и с гитлеровским режимом. Однако военный опыт Керна был лишь мощным фактором его становления как геополитического мыслителя, предлагавшего континентальную альтернативу как либеральному, так и нацистскому изводам атлантизма. Смелая мысль Керна оборвалась на самом взлёте (он немного не дожил до 24 лет), но её уроки в год столетия со дня трагедии не должны быть забыты.

 Если бы Эрвин Керн сразу пришёл к тем выводам, которые подвигли его в 1922 году на принятие крайних мер, то это было бы столь же удивительно, сколь и неинтересно. Интерес представляет именно постепенное вызревание в мыслителе его ключевых идей, глубоко повлиявших на его ученика и, если так можно выразиться, агиографа – прославленного Эрнста фон Заломона.

Лейтенант флота Керн считал себя внутренне мёртвым с дня Ноябрьской революции, уничтожившей Германскую империю. Он вспоминал: «Я, как приказывала мне честь, пустил себе пулю в лоб 9 ноября 1918 г. Я мёртв, то, что живет во мне, это — не я. Я не знаю больше своего “Я” с этого дня». С этого дня Керн жил только сверхличностным долгом и исполнял то, к чему он был призван судьбой.

За Ноябрем последовали жуткие сцены нападок немецких интеллигентов, рабочих и люмпенов против солдат, офицеров и всего, что связано с патриотическим и военным дискурсом. Один из близких соратников Керна – капитан Рудольф Бертольд, один из лучших летчиков-асов Первой мировой войны, был буквально растерзан на части левыми рабочими на улицах Гамбурга в дни капповского путча 15 марта 1920 года, о чем нам уже приходилось писать (http://rossia3.ru/politics/foreign/kapp).

Вот почему фрайкоровцы воевали в Латвии бок о бок с русскими войсками Бермондта-Авалова против латышских националистов Ульманиса (британских марионеток) и против большевиков Стучки одновременно. Страшные сцены пыток и расправ над пленными, издевательств над погибшими соратниками – это то, что пришлось увидеть друзьям Керна в дни сражений за Ригу. Они уже тогда ясно понимали, что речь идет никак не о «походе против большевизма», но исключительно о «битве против Англии». В конце концов, под ударами британского флота континентальный евразийский авангард русско-немецких фрайкоров был вынужден отступить.

Началась новая эпопея – битва с поляками за Силезию, справедливо называемую «немецким Донбассом». Понимая условность назначенных Антантой «референдумов» о самоопределении отдельных районов Силезии с её угольными шахтами, и немецкие фрайкоры, и польские боевики стремились до дня голосования захватить как можно больше населенных пунктов и стратегических высот. Веймарское капитулянтское правительство Германии отрицало всякую помощь своим собственным добровольцам.

Поэтому инициатива снова исходила снизу. «Freikorps, voran! Die Grenze brennt!» – пелось в тогдашней песне бригады Эрхардта: «Фрайкор, вперед! Границы пылают!» И границы пылали. Провозя в разобранном виде через таможню пулеметы, люди Керна собирали их в Силезии, а подчас и полуголые, без обмундирования, вступали в схватки с поляками. Взятие немцами ключевой вершины Аннаберг, сравнимой по стратегическому значению с Саур-Могилой на Донбассе, предрешило исход битвы, «поразило польскую оборону прямо в сердце». Но берлинские власти, проводившие позорную «политику выполнения» версальской кабалы, остались тогда равнодушны к подвигу защитников Родины. И снова в Силезии Керн удивился, что поляков целиком снабжали и вооружали не только французы, но и англичане, несмотря даже на то, что сами они говорили о поляках в невероятно пренебрежительном тоне и воспринимали их всего лишь как пушечное мясо для удушения Германии.

С этого момента Эрвин Керн стал задумываться о том, что основным противником является именно международный атлантизм с центром в Британии, в то время как Россия призвана стать союзником Германии вне зависимости от коммунистической идеологии.

Так Керн пережил глубокий духовный переворот, метанойю, подкрепленную беспрецедентным коварством Франции, поддержавшей одновременно польский шовинизм на востоке и рейнский сепаратизм немецких либералов на западе. Сейчас это трудно представить, но среди немцев Вестфалии, особенно в Кёльне и Майнце, находились «украинствующие» предатели, готовые по указанию из Парижа бороться за отделение от Германии в отдельную «рейнскую нацию», причём не последнюю роль среди них играл Конрад Аденауэр, который спустя три десятка лет доведет свое гибельное дело до конца, сковав ФРГ атлантистскими оковами вассальной зависимости от США и западных держав.

В противовес рейнским сепаратистам Керн создал «Организацию Консул» (О.К.), методами прямого силового воздействия покончившую с этой угрозой и восстановившей территориальную целостность Веймарской Германии на западе. И только после этого с Керном произошел второй глубокий внутренний перелом. Он задал неприятные вопросы уже не внешним врагам, но собственному правительству – и самому себе: «У нас никогда не будет успеха. Мы маршировали и создали порядок, в душной атмосфере которого мы теперь страстно желаем свободного ветра. Мы продвигались на восток и не прорвались в Варшаву, не победили под Ригой. Мы принесли наш флаг в Берлин и снова унесли его назад. Мы вымели Верхнюю Силезию чище, чем это когда-нибудь было, и вынуждены были позволить оставить её разорванной на части». Поразительно, но разве трудно представить себе эти слова в устах русских воинов новейшего времени – притом, что даже топонимы здесь почти не требуют замены?

Если раньше Эрвин Керн привык бороться с откровенной «пятой колонной» внутри страны, то теперь всё больше его внимание привлекает феномен «шестой колонны» во главе с министром иностранных дел Вальтером Ратенау, реальные полномочия которого в 1922 году простирались на всю экономику и стратегию развития Германии.

Было бы ошибкой полагать, что «шестая колонна» – это такие же предатели, как «пятая колонна», просто скрывающие свою сущность, не афиширующие её, на словах верные государству. Такое определение является слишком простым и поэтому неверным. Заслуга Керна была именно в том, что он понял: представители «шестой колонны» тоже по-своему любят Германию, желают ей блага, хотят сделать её богатой и сильной. Ратенау искренне считал себя патриотом Германии, хотя не был ни немцем, ни даже христианином. Ратенау не меньше самого Керна горячо возмущался наглыми притязаниями Польши на немецкие земли и слал Антанте резкие протесты по этому поводу. Но в чём же тогда опасность «шестой колонны», если её никак нельзя причислить к изменникам Родины в прямом смысле слова?

Внимательно прочитав книги Ратенау, побывав на его публичных выступлениях, Керн нашёл свой ответ: представители этого направления хотят добиться целей развития Германии путём её встраивания в западную, атлантистскую систему, путём договорняка с элитами Антанты и уничтожения немецкой самобытности и особого пути (Sonderweg). В отличие от рейнских сепаратистов и поляков, которые пытались оторвать от Германии в пользу Антанты отдельные куски территории, «шестая колонна» во главе с безусловно гениальным Ратенау желала сделать то же самое мирным путём со всей Германией целиком. Такой подход, безусловно, сделал бы «пятую колонну» и даже поляков излишним элементом в атлантистской конструкции. Но он геополитически бы уничтожил немецкость (что позже и сделают Аденауэр, Коль и Меркель, завершившие неудачную попытку Гитлера договориться с британцами об атлантистском союзе против России). Всё это могло состояться уже при Ратенау и Штреземане, если бы не Керн и его О.К.

 Эрвин Керн поначалу не хотел спешить. Он призывал друзей к терпению и долгим годам внутреннего становления из глубин духа: «Отказаться от маленького дня, чтобы стать готовыми для большого». Керн ни на йоту не был узким националистом или шовинистом. Он мечтал о великом дне освобождения для всех народов, о «победе германского духа на всей земле». Атлантисты же во главе с Ратенау мечтали о победе мондиалистского духа на всей земле, при внешне достойном месте Германии в этом миропорядке. План Ратенау означал власть экономики и денег над духом и сталью. Этого Керн не мог допустить: «Мы никогда не можем подчиниться одной тирании: экономической; так как она полностью чужда нашей сущности, мы не сможем окрепнуть под нею. Она становится невыносимой, так как она стоит слишком низко по своему рангу. Вот та точка, в которой образуется критерий, который нужно знать, даже не спрашивая о доказательствах. Ранг чувствуют, нельзя достичь взаимопонимания с теми, кто его отрицает».

Керн действительно хотел взаимопонимания и примирения с Ратенау. Он признавался: «Примирение, когда между сторонами стоит такая широкая дорога пролитой крови, может совершиться только там, где борцы познают друг друга в момент наивысшей храбрости. Как иначе противники могут уважать друг друга, если они не будут осознавать ценность друг друга и противоречие этих ценностей? Те, кто говорят о примирении, верят в абсолютную ценность». Но решение немецкого правительства вести переговоры в Генуе с западными державами, униженно прося отмены репараций и санкций на том основании, что они невыгодны самой же Антанте, Керн счёл унизительным. Примирение стало невозможным. Керн высказался о немецких политиках, желающих «договорняка», так: «Они говорят на языке противника, они мыслят его понятиями. Их самый важный аргумент снова и снова, что вред немецкой экономике вредит экономике мира. Их большое честолюбие направлено на то, что нужно снова и снова, равноправно войти, включиться в систему великих держав Европы, Запада. И когда я говорю “Запад”, то я подразумеваю силы, которые подчинили себя тирании экономического, так как они смогли стать сильными под нею».

Эти слова сегодня звучат поразительно актуально и пугающе. Их ещё больше оттеняет сделанное в тот же день заявление Керна о признании Советской власти подлинно народной формой освобождения русского духа. Большевики, по мнению Керна, ехали в Геную на переговоры с Западом ради непримиримого отстаивания своей позиции и интересов России; веймарцы Ратенау – для «слива» германских интересов при «сохранении лица»: «Русской идеи мировой революции, во всяком случае, хватило для того, чтобы вымести из страны иностранные войска, рискнуть вторгнуться в Польшу, мучить Запад кошмарными снами и создать марширующую во всех странах мира бесплатную, готовую к борьбе и убежденную армию повстанцев». Керн тут же пояснял, что считает коммунизм бесперспективным для Германии, предлагая для неё иной исход – прусский социализм в понимании Освальда Шпенглера. И вот на пути этого идеала стояли немецкие «патриотические либералы» из «шестой колонны», среди которых Ратенау выделялся как гений среди пигмеев, как умнейший автор проницательных книг, прекрасно знавший механизм работы глобальных элит изнутри. Его-то Керн и счёл наиболее опасным среди всех политиков, заманивавших Германию к «договорняку» с Западом на условиях её встраивания в глобальный однополярный атлантистский миропорядок.

Керн хотел иного – вступления немцев в число угнетенных колониальных народов, поднявшихся на борьбу за почерпнутую из собственных сил, из недр собственного духа многополярность. Вот почему он сказал о немецких либерал-патриотах: «Не может быть примирения между ними и нами; так как они больше не способны на последнюю смелость. Если есть сила, которую мы уничтожаем, уничтожить которую всеми средствами является нашим заданием, то эта сила — Запад и немецкий слой, который позволил себе поддаться его влиянию. Они говорят немецкий и проталкиваются в свою родину Европу. Они причитают о подчинении и тоскуют по нему. Они хотят, чтобы мы жили, и готовы пожертвовать последним остатком немецкой субстанции ради единственной тирании, которую они могут понимать. И они удивляются, что немцев всё ещё боятся. Но боятся не этих покорных людей, не потому, к примеру, что их доказательства и требования, их желание и их позиция опасны, а боятся немцев, так как там есть мы. Так как в нас и сотне тысяч других из-за войны и послевоенного времени снова прорвалось то, что только и делает нас опасными для Запада. И это хорошо, это трижды хорошо так».

Сила геополитической мысли Керна поражает. В его уме сложился пазл:

1) Запад боится превращения немцев в неподконтрольную им силу;

2) руководство и кайзеровской империи, и веймарской республики (как позже и Гитлер) вовсе не намеревалось фундаментально бросать вызов Западу, но лишь предлагало встроиться в него на почетных для Германии условиях – и у Ратенау в тот момент были некоторые шансы осуществить это;

3) но в таком случае Германия утратила бы свою немецкость, свою самобытность. Именно этого нужно было не допустить.

Ратенау действительно успешно договорился в Генуе с Ллойд Джорджем: Лондон отказался от репараций, был готов принять Германию под свое крыло и восстановить – уже как часть либерального мироворядка. Кто мог помешать этому торжеству мондиалистского тренда? Только скромный морской лейтенант из О.К.

Так и случился исторический диалог Керна с Заломоном:

«Мы попадаем по телу, но не попадаем в голову, и не попадаем в сердце. У меня есть план застрелить человека, который больше, чем все те, кто стоит вокруг него.

У меня пересохло горло. Я спросил: — Ратенау?

— Ратенау, — сказал Керн. Он встал и произнёс: — Кровь этого человека должна непримиримо разделить то, что должно быть разделено навечно».

После этого происходит нечто неслыханное с психологической точки зрения. Керн мысленно проживает жизнь Ратенау, изучает его сочинения, постоянно думает о нём, чтобы понять изнутри, что значит быть «патриотом-глобалистом» - и быть в состоянии уничтожить этот соблазн. Два антагониста встречаются на лекции:

«Министр медленно отвернулся, только бегло взглянул, смущенно, в сторону той колонны, запнулся, с трудом подобрал слово и беспокойно вытер лоб. Все же, он теперь впредь обращался только к Керну. Почти заклиная, направлял он свои слова человеку у той колонны и медленно начинал уставать, когда тот не менял своей позы. <…> Когда мы толпились у выхода, Керн оказался очень близко от министра. Ратенау, окруженный болтливыми господами, рассматривал его вопросительным взглядом. Всё же Керн медленно прошел мимо него, и на его лице, казалось, не было глаз».

Так Ратенау и Керн становятся противниками-близнецами, неразделимыми в своей жизни и смерти. Две мечты о великом будущем Германии на мировой геополитической арене, отличающиеся всего в одном – но главном – пункте, приходят в непримиримое противоречие между собой. Потому-то и гибнут оба антагониста, с разницей в три недели: 24 июня и 17 июля 1922 года. Трагедия космического масштаба происходит как-то буднично, невзначай. На сцене остаются одни червеобразные посредственности, о которых не расскажут сказок и не споют песен.

«Уже в начале этого столетия немец, представленный немецким фронтовиком как носителем подлинного гештальта, проявил себя в восстании против этого мира, – напишет Эрнст Юнгер. – Одновременно началась немецкая революция, которую уже в XIX веке возвещали высокие умы и которую можно постичь только как революцию гештальта. Если же это восстание осталось всего лишь прологом, то потому, что в полном своем объеме оно еще было лишено гештальта, подобие которого уже сквозило в каждом солдате, днем и ночью погибавшем в одиночестве и безвестности на всех границах Империи».

Но на могиле Керна было начертано: «Ты был, кем должен. Победи или умри – и оставь Богу решение». Из его крови, обагрившей окно замка Заалек, словно из семени проросли и ещё прорастут новые всходы духа. Как пели ученики Стефана Георге,

Düngen Fleisch und Blut die Erde

Dargebracht der neuen Saat,

Drängend aus dem Untergrunde

             Gründen wir geheimen Staat.

(«Плоть и кровь удобряют землю, / Принося новый посев, / Пробиваясь из-под земли, / Мы основываем тайное государство».)

Из головокружительных мыслей Керна-геополитика вытекают великие уроки года 1922-го для года 2022-го. Уроки для России и всего мира, которые невозможно замолчать или забыть. Так вершит свою неумолимую поступь геополитический рок. В конце концов, как говорил Керн, «мы боремся не для того, чтобы народ стал счастливым. Мы боремся, чтобы заставить его следовать линии своей судьбы». Sapienti sat.