Эпифании имперской идеи ( о книге Клаудио Мутти "Империя")

28.10.2020

Империя, согласно мнению большинства исследователей политических наук и особенно геополитики, представляет собой политическую конструкцию со сложной и комплексной дефиницией. Черты «величайшего из известных человеку политических тел»,[1] которые прежде всего поражают наблюдателя, – это, несомненно, свойства, связанные с его физическими характеристиками: в первую очередь, большая территориальная протяжённость (имперский гигантизм), разнообразие климатов и неоднородность географического ландшафта. Дальнейшими отличительными признаками, способствующими определению облика империи как геополитического единства, являются полиэтничность, экономическая самостоятельность и сплочённая политическая и военная власть.

Однако вышеприведённых признаков недостаточно для полноценного описания империи. Существуют нации, федеративные государства и конфедерации государств, которые, обладая всеми упомянутыми элементами, всё же не являются империями. В связи с этим Филипп Ришардо в своей работе «Великие империи. История и геополитика»[2] приводит пример Бразилии, Канады и Индийского Союза, к каковым мы могли бы добавить Соединённые Штаты Америки, Россию и до некоторой степени Содружество Независимых Государств. Указанные современные политические системы занимают обширные пространства, они полиэтничны, располагают условиями для экономической самодостаточности, но, безусловно, в настоящее время не могут классифицироваться как империи. Тем не менее, они разделяют с империей схожие стратегические проблемы, в частности проблемы, связанные с обороной границ и ослаблением военного могущества. 

Если от чисто описательного плана перейти к размышлениям более спекулятивным и аналитическим, пытаясь выяснить динамику, оживляющую и поддерживающую это особенное геополитическое единство, а также установить на сегодняшний день наиболее заслуживающую доверия в академическом смысле модель, то последняя, выражаемая парами «центр-периферия» и «правящие-управляемые»,[3] которую Ришардо считает детерминистской, но привлекательной вследствие своей убедительной простоты, по-видимому, не годится для определения или объяснения империи. Примеры, приводимые упомянутым автором, каковые делают неэффективным применение этой модели к пониманию империи, представляют собой классические образцы империи: империя Александра Великого, Римская и Русская империи. Империя Александра, пережив смерть её основателя, перемещает свой центр в Египет Птолемеев, то есть в периферийный регион возведённого Македонским сооружения; центр Рима, начиная с III века н.э., становится подвижным. Действительно, как отмечает Ришардо, с 284 по 305 гг. нет больше ни центра, ни периферии: Рим являет собой децентрализованную империю из четырёх военных областей. Впоследствии Византий, в 330 году переименованный в Константинополь, становится второй столицей Империи, пока не превращается в 1453 году в периферийный город древней римской империи в блистательном центре оттоманской имперской системы.

Другой пример, для понимания устройства и сохранения имперской ойкумены коего модель «центр-периферия» совершенно не приспособлена, предоставляет русская империя, восходит ли её происхождение к Киевской Руси (Киев – столица нынешней Украины, название которой собственно и означает «Пограничье», то есть… периферия), или представлено наследием древней «кочевой» империи Чингисхана.[4]

Следовательно, империя не определяется ни своим территориальным гигантизмом, ни этнической и культурной гетерогенностью, ни конкретным географическим центром и связанной с ним периферией. Значит, дефиниция такого геополитического единства находится в другом месте. Латинский термин imperium выражает употребление власти военачальника, но империя как конкретное геополитическое единство, хотя и основывающее в большинстве случаев свою власть на воинском сословии, не всегда следует военным закономерностям или исключительно логике могущества, как в первой половине XIX века утверждал Леопольд фон Ранке в работе Die Grossen Machte [«Великая власть»]. 

Напротив, по отношению к другим политическим или, точнее, геополитическим устройствам империю, видимо, отличают и квалифицируют функции поддержания баланса, каковые она стремится выполнять в ограничиваемом ею пространстве.

Любое имперское устройство в действительности преследует цель так урегулировать отношения между составляющими его нациями, народами и этносами, чтобы отдельные своеобразия и особенности не вредили друг другу, но, напротив, пребывали в сохранности и были «защищены», главным образом там, где скромные размеры или недостаточная военная либо экономическая сила данной особенности ставят её в условия, способствующие её поглощению и разрушению врагами. Империя выполняет такую задачу в ограниченном и непрерывном пространстве, и пространственная непрерывность, безусловно, является её отличительной чертой.

Легитимируемая империей регулирующая функция находит своё право на существование – помимо осознания общего обитаемого пространства – прежде всего в общем духовном видении, даже если оно неодинаково понимается и выражается в культурах разнообразного имперского населения. Любая имперская структура выражает духовное единство, которое, хотя и зависит от тех или иных формальных особенностей, но всегда ссылается на единую систему ценностей.

Пример Александра Македонского, провозглашающего себя Царём Царей и наследником персидской империи Ахеменидов, или султана Мехмеда II, который по завоевании Константинополя тотчас же награждает себя титулом кайсар-и Рум, римский кесарь, свидетельствуют в пользу этой единой системы ценностей, защитниками, гарантами и, главным образом, продолжателями которой они отныне становятся.

Это присуще такому духовному единству, исторически выраженному в реализации имперских геополитических общностей или в тенденции их создания, на что обращают внимание собранные здесь очерки Клаудио Мутти. Единству, сокрытию и дроблению которого в соответствии с отличающим их редукционизмом как правило просветительского толка поспособствовали различные рационалистические историографические школы.

В частности, в различных очерках Мутти со всей очевидностью показывается преемственность мифа (или идеи) Империи в событиях, происходящих на евразийском пространстве – преемственность, гарантируемая в исторической реальности протагонистами разных культур или этносов и их явной волей объединить Восток и Запад, то есть Азию и Европу, как если бы они хотели подобным героическим утверждением отстоять единство, подорванное историческим становлением (энтропией или беспорядком исторической манифестации). Параллельно регулирующей функции и в соответствии с ней Империя также развёртывает другую функцию, которую мы могли бы назвать «религиозной» в её этимологическом и самом глубоком значении: она как раз и состоит в «воссоединении» в пределах limes[5] одного и того же пространства тех компонентов, материальных и духовных, кои способствуют признанию его когерентным, гармоничным и органичным геополитическим единством. Из данной перспективы «экспансивная» фаза Империи, вовсе не ограничивающаяся чистым территориальным экспансионизмом, мотивированным исключительно связанными со всякой силовой политикой материальными заботами, воспроизводит на историческом плане необходимость метафизического, доктринального порядка, иначе говоря, поглощение в высшем порядке – в этом случае обычно сверхнациональном – неполных, отделённых и антагонистических геополитических реальностей. Посему историческая реализация имперской системы представляет собой возобновление утверждения kosmos в противовес chaos исторического становления в политико-социальной сфере.

Таким образом, империя является не только «величайшим из известных человеку политических тел», но и, по сути, высочайшим геополитическим синтезом, известным человечеству в целом.

Непрерывность идеи Империи и соответствующее ей духовное единство, каковые Мутти акцентирует с научной скрупулёзностью, либо обращаясь к исторической и метаисторической функции таких имперских фигур, как «император» Юлиан, «крещённый султан» Фридрих или «раб Божий» Аттила, либо демонстрируя политическое и культурное значение «римской турко-мусульманской» Империи, либо выделяя на символическом языке Антелами темы, которые в отдалённых культурных средах предлагают ту же систему ценностей, и аргументы, кои укрепляют – на плане истории, интерпретируемой как попытка реализации имперских единств – уже изложенную в прошлом веке тибетологом Джузеппе Туччи гипотезу относительно обнаружения «евразийского духовного единства»: синтагма, отчасти выражающая то, что лучше передать с помощью традиционных терминов как «сущностное единство традиций». С другой стороны, даже этнолог и антрополог социологической школы Марсель Мосс признавал, и знаменательно, что об этом нам напомнил французский геополитик Франсуа Тюаль, что «от Кореи до Бретани существует единая история, история евразийского континента».[6] Эта единая история, разворачивающаяся в евразийском ландшафте, суть древняя и актуальная история имперских усилий по объединению континента.

В конце одного отсутствующего в настоящем сборнике текста[7] нашим автором был сделан полезный и ценный вывод касательно Александра Двурогого, объединителя Европы и Азии, поборника имперской идеи и, следовательно, могли бы мы сказать, евразийца ante litteram:[8] «его фигура располагается на фоне евразийского пространства, каковое представляет собой не только историческую сцену, но и ту самую пространственную проекцию, соответствующую идее Империи».

Таким образом, евразийское духовное единство и идея Империи неразрывно связаны; cвязь, которую Imperium Мутти имеет честь предложить нашему вниманию в особенный исторический момент, когда наша величайшая родина, Евразия, атакована заокеанскими талассократическими державами. Конечно же, эта книга не пройдёт незамеченной.



[1] Philippe Richardot, Les grandes empires. Histoire et géopolitique, Ellipses. Edition marketing, Paris 2003, p. 5.

[2] Philippe Richardot, op. cit., p. 5 и далее.

[3] Samir Amin, Lo sviluppo ineguale. Saggio sulle formazioni sociali del capitalismo periferico, Einaudi, Torino 1973.

[4] N.S. Trubeckoj, L’eredità di Gengis Khan, in corso di pubblicazione per le Edizioni Barbarossa, Milano. См. также работу этого же автора Ilproblema ucraino, в “Eurasia. Rivista di Studi Geopolitica”, a. II, n. 2, aprile-giugno 2005.

[5] Межа, рубеж (лат.). – Прим. пер.

[6] François Thual, Une entreprise de résistance, prefazione a Pierre Biarnés, Pour l’Empire du monde, Ellipses. Edition marketing, Paris 2003, p. 7.

[7] Claudio Mutti, Ulisse, Alessandro e l’Eurasia, www.eurasia-rivista.org.

[8] До того, как [явление] названо (лат.). В данном случае имеется в виду задолго до появления термина «евразиец». – Прим. пер.