ДВА МИРА: РОМАНО-ГЕРМАНСКАЯ И ГРЕКО-СЛАВЯНСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

23.03.2021
Речь, произнесенная в С.-Петербургском университете 31 января 1860 г. при публичной защите диссертации на степень магистра: «О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании»

Милостивые государи! Позвольте мне попросить у вас несколько минут внимания. Вполне понимаю ваше любопытство и нетерпение услыхать моих ученых и даровитых оппонентов. Постараюсь в самом сжатом очерке изложить ход моих прежних занятий вообще, главнейшие выводы, к которым они привели меня, соображения, побудившие меня избрать этот предмет для моего сочинения, наконец те основания, руководствуясь которыми, я считаю мой труд не лишним и не бесполезным, почему и решился его представить в историко-филологический факультет для получения степени магистра славянской словесности.
Этим очерком, надеюсь, большинство здесь присутствующих и не читавших моей книги, так сказать, ввести в открывающийся диспут и доставить им возможность с большим интересом прослушать замечания моих ученых критиков, а быть может, и те возражения, которые сочту долгом сделать в случае моего несогласия с ними. Уже более года, как окончил я мое рассуждение.
Взгляды, которых держусь и не скрою в моем вступлении, должны иметь влияние на мою последующую деятельность.
Уверен, что мои оппоненты не откажутся и на них обратить свое внимание. Их опытность заставляет меня ожидать от них много для меня полезного и наставительного.
Славянский мир, его прошедшее и настоящее, с самого поступления моего в университет, с 1850 г. поныне, составляет постоянный и любимейший предмет моих занятий. Первоначально обратился я к изучению славянских наречий чисто в лингвистическом отношении. Язык, как живой организм, был для меня не средством, а целью. Советы и указания почтенного профессора, известного славяниста, обратили меня к отчетливому и внимательному обследованию древнейших памятников славянской письменности. Труды Гумбольдта, Я. Гримма, Востокова, Шафарика и их школы, были главнейшими моими пособиями и образцами. Историческое изучение языка вскоре раскрыло мне всю важность живых наречий и народной словесности как неистощимой руды для объяснения народного быта и живых народных особенностей.
Первый мой учено-литературный труд был посвящен разбору Русской Правды с двоякой точки зрения: как памятника древнего народного языка и русского обычного права. Как ни слаба была моя работа, но для меня лично она была не бесполезна, заставив меня и сосредоточиться, и с тем вместе расширить круг моих прежних занятий. Она уяснила мне то великое значение, которое имеют для внутренней истории Древней Руси памятники славянской письменности и истории. Труды Я. Гримма, Вильды, Лелевеля, Мацеевского, Палацкого, Эверса и их последователей были главнейшими моими пособиями при изучении древнейших памятников славянского законодательства. Обычное право славянское заняло меня чрезвычайно и по выходе моем из университета; по указанию же уважаемого профессора я решился заняться исследованием сербского Законника Степана Душа- на. В то же время я не покидал и моих филологических занятий, которые, по выходе моем из университета, посвящены были мелочному, но необходимому разбору древнейших славянских рукописей, хранящихся в Публичной библиотеке и в Румянцевском музее. При этих изысканиях я собрал материалы, которыми еще надеюсь воспользоваться в дальнейших моих трудах.
Занятия же сербским Законником шли своим чередом. Для ясного его уразумения мне нужно было ближе ознакомиться с церковной и гражданской историей Сербии. Я предался тогда чтению хронографов, византийцев, летописей пап, постоянно стремившихся привлечь к унии и сербов, и болгар. Желание обследовать предмет полнее, неимение под руками многих важных неизданных памятников сербской гражданской письменности, мое незнакомство с современным народным бытом сербов, полученное мною сведение о давно приготовляемом к печати превосходном труде молодого славяниста, г. Майкова, — все эти обстоятельства отклонили меня от первоначально задуманной мысли — написать особую монографию о Стефане Душане и его Законнике. Приуготовительные работы по этому предмету при помощи моих прежних занятий позволили мне подглядеть ту основную идею и те связующие начала, которые как бы сплачивают в одно целое историю болгар, сербов и хорватов и историю русского народа до такой степени, что многие явления нашей народной жизни или необъяснимы, или мало понятны без знакомства с бытом наших южных соплеменников, и некоторые более или менее знаменательные события нашей истории имеют поразительную аналогию и сходство с таковыми же событиями их истории. Прямо явная связь южнославянской истории с историей Венгрии, а ее — с историей Чехии и Польши, этой же последней — с историей России, те особые отношения, в которых издавна находились эти страны к миру греческому, — все эти данные заставили меня, вслед за другими, признать в истории новой Европы особую действующую группу народов, отличающуюся, подобно другой европейской группе романогерманской, своим особливым характером, своим замечательным прошедшим, твердой, неколебимой верой в свое великое будущее, несмотря на все тягости настоящего.
Мне стало ясно, что история греко-славянского мира должна пополнить значительный пробел в истории нового человечества. Изучение трудов Шафарика, Палацкого, Лелевеля, Лукашевича, Красинского, Мацеевского, вообще ближайшее ознакомление с историей и литературой Чехии и Польши по памятникам и ис-
точникам в связи с моими прежними занятиями убедили меня в полной истине того положения, которое уже не раз высказывалось с большей или меньшей определительностью. Это положение я позволю себе выразить следующим образом: народы славянские, южные, западные, в силу единоплеменности и сходства своих языков, в течение всей своей исторической жизни не могли совершенно утратить памяти о своем общем происхождении и сознания своего первоначального, внутреннего единства, — постоянно находились в более или менее близких сношениях. Характер же этих взаимных сношений определялся их внутренним бытом: чем более подпадал он чужеземному влиянию, чем менее оставался он верен своим коренным народным стихиям, тем скорее утрачивали они сознание своего единства, тем заметнее ослабевали их первоначальные связи, тем враждебнее становились их взаимные столкновения. Пока неприязненные стихии действовали врозь, славяне не сознавали потребности во взаимных союзах. Когда же им явно стала угрожать общая опасность, устроить союз было уже поздно: государства славянские до того прониклись чужеземными элементами, что уже вовсе не годились на потребы славянские... и массы народные не спасли своих государств с их ложной образованностью, а более или менее равнодушно отдались в неволю азиатам и немцам. Славянский мир до того подчинился чуждым стихиям — азиатской и византийской и римско-немецкой, что в XVIII в. можно было думать, что начался процесс разложения славянских народностей... Из среды славянского мира заметно выделялся один русский народ. Девственная почва страны, лишенной всяких памятников высшей образованности, обширность занятых им под себя земель, крепкая его привязанность к старине и к отцовским преданиям с вечным, неудержимым стремлением «новых землиц отыскивать» и «пустую землю в живущую полнити» — рано развили в нем мужественное терпение и переносливость, сметливую находчивость, дерзкую решимость и отвагу, с хладнокровным благоразумием и умением прилаживать к себе все новое, усваивать, ассимилировать все чужое. На русском народе пришлось оборваться самым заветным стремлениям исконных противников славянского мира. Все чуждые стихии, влиявшие на южных и западных славян, проникли и к нам, и поныне влияют на нас, с той, впрочем, разницей, что каждая порознь и все вместе не только ослабляют друг друга, но и невольно подчиняются нашей основной народной стихии, славянской, — если не всегда служат русскому знамени, то зато всегда выдвигают его вперед для прикрытия своих частных и корыстных целей. Русский народ не только вынес все суровые испытания своих южных и западных соплеменников, но и совершил поворот в истории славянского мира. Как принцип и идею, он заставил признать славянскую личность. И теперь всем ясно становится, что без его содействия и участия невозможно освобождение остального славянства, что весь славянский вопрос сводится к вопросу освобождения русского крестьянства от крепостного права.
Такой вывод привел меня к исследованиям, которые, в свою очередь, все более его подтверждают. Я стал собирать материалы по истории отношений русского народа к его соплеменникам, и, несмотря на кратковременность моих занятий и на огромность материала, подлежащего рассмотрению, я и теперь уже пришел ко многим любопытным соображениям, убеждающим меня, что я стал трудиться не на бесплодной почве.
Служебные мои занятия в Публичной библиотеке, по отделению иностранных писателей о России, дали мне средства ближе ознакомиться с воззрениями западных европейцев на Россию, ее прошедшее, настоящее и будущее. Я увидел, что в сознании романо-германского мира наша Русь неотделима от прочих народностей славянских, что славянский мир представляется ему как одно целое, имеющее свои особливые задачи, часто вовсе несогласные с его собственными видами. Проследив эти воззрения исторически, я заметил, что они порождены целой историей отношений народов романо-германских к нам, славянам. Мне представился тогда длинный, бесконечный ряд вопросов, неодинаково общезанимательных, но чрезвычайно важных в своей совокупности, вопросов об отношениях греко-славянского мира к романогерманскому и к прочим племенам и народностям. Исполненный мысли о важности этих вопросов, я приступил к рассмотрению доступного мне материала по истории отношений народов славянских к грекам, к арабам, к Германии, к Италии, Испании и Англии и вскоре заметил, что все эти многочисленные и разнообразные вопросы остаются вовсе неразработанными, тогда как мне казалось, что это наше родное, кровное дело, приняться за которое нас обязывает наше историческое призвание.
Такие соображений побудили меня посвятить особое сочинение истории отношений славян к Малой Азии, к арабам и к испанцам.
Спеша к заключению, я позволяю себе, милостивые государи, обратить ваше внимание на мой последний тезис. Строго логически вытекая из всех моих прежних трудов, мысль, в нем выраженная, одушевляет все мое рассуждение.
Современное поступательное движение России всего лучше определить высвобождением ее основной народной стихии, славянской, из-под влияния ей чуждых стихий. Какие бы грозные тучи ни собирались на нашем небосклоне, но окончательное ее торжество несомненно. Оно же неразлучно с примирением и сближением русского народа с другими народами славянскими. Эти же явления, немыслимые без умственного и литературного общения нашего с ними, обозначатся распространением в России знакомства с языками и литературами славянскими, вступлением русского искусства и русской литературы в новый, высший период своего развития, в период славянский, когда они станут общим достоянием народа, чистым выражением народного духа... Мы, русские, должны пройти эти фазы, если только справедливо, что земля наша переживет нынешнее переходное время. Верной же тому порукой служит замечательное умственное движение нашего общества, начинающего все сильнее выражать стремление к сочувственному сближению с народом, все выше ценить народную жизнь во всех ее разнообразных проявлениях. Но однажды утраченная органическая связь с народом не иначе может быть восстановлена, как путем живого изучения народа и его характеристических особенностей. Таким образом, русская этнография и история приобретают для нас величайшую важность, какой прежде никогда не имели. Успехи наук неразрывны с успехами нашего самосознания, нашего общественного развития. А как при современных требованиях науки этнографическое и историческое изучение русской народности, строго говоря, невозможно без сравнительного изучения прочих народностей славянских; то и понятно, отчего умственное и литературное общение с южными и западными славянами есть одна из настоятельнейших потребностей нашей образованности.
Шафарик говорил одному немцу, желавшему выучиться по-славянски: изучите древний церковнославянский язык и одно из живых наречий, и вы будете иметь ключ ко всем славянским языкам. Это совершенно справедливо, и не только с точки зрения ученого, которому может казаться легким то, что другим тяжело. Не знаю, как ведется теперь, но в мое время, в гимназии, преподаватели русской словесности не старались ознакомить учеников своих с малороссийским наречием, между тем как оно необходимо для общего образования. Так, например, без знания малороссийских дум и песен нельзя понимать одного из крупных явлений нашей исторической жизни — южнорусского казачества, замечательных произведений нашей словесности — ни Слова о полку Игореве, ни лучших созданий Гоголя. Непременно, кажется, следует знакомить учеников наших средних учебных заведений и с лучшими малороссийскими произведениями Основьяненки, Гулака, Шевченки, М. Вовчка и др., ибо они будут содействовать и развитию эстетического чувства, и ближайшему ознакомлению с бытом и с характеристическими особенностями южной Руси. При современном же методе сравнительного изучения 14—15-летний юноша, знакомый с языком церковнославянским и русским, в его историческом развитии и в наречиях под руководством учителя, в самое короткое время и без особенных усилий может выучиться трем другим славянским языкам — сербскому, чешскому и польскому.
Не стану распространяться о высоких красотах сербской и древней чешской народной поэзии, гениальных созданий Мицкевича, умолчу даже и о том благотворном влиянии, какое могут и должны иметь народные славянские песни и про-
изведения славянских поэтов на эстетическое и на нравственное образование русского юношества; замечу только, что я сам лично знаю многих весьма образованных наших соотечественников, которые или незнакомы ни с теми, ни с другими, или же читали их только во французских переводах, тогда как русскому выучиться по-французски несравненно труднее, нежели по-сербски, чешски и польски.
Впрочем, такие явления не более странны, чем наши географические и исторические учебники с их чудным правописанием местных и собственных имен славянских, с их забавным, простодушным до глупости, незнанием греко-славянского мира. Впрочем, можно надеяться, что нам вскоре уяснятся все эти странности нашего воспитания и лет через тридцать на него все станут глядеть так, как глядят теперь на русское воспитание прошлого и начала нынешнего столетия, на господствовавшие в нашем шляхетстве убеждения относительно русского языка, русского народа, с его обыкновенными тогда эпитетами: черный, подлый и проч. В некоторых наших университетах уже не раз заявлялась необходимость образования особой кафедры по истории славянского права. Но для того, чтобы преподавание этого, действительно важного для русских юристов, предмета могло бы принести желаемую пользу, необходимо предварительно приготовить наших студентов к такого рода лекциям: надобно, чтобы наши юноши поступали в университеты с иными, нежели теперь, сведениями в славянской этнографии и истории1.
Вообще распространение в России знакомства с языками и литературами славянскими высоко подымет уровень нашей образованности, сообщит самостоятельность нашей литературе. Разъяснение вопроса о важности для нас умственного и литературного общения с южными и западными славянами составляет, по крайнему моему разумению, одну из существенных общих сторон моего рассуждения. Другой я осмеливаюсь считать жизненность поднятых мною вопросов, т. е. об отношениях славян к Малой Азии, к арабам, к испанцам и вообще к народам романским.
Отношения славян к германцам, в настоящее по крайности время, почти диаметрально противоположны их отношениям к народам романским. Вследствие исторического развития других европейских государств Германия для удержания своего первостепенного политического значения крайне нуждается теперь, кроме единства, в усилении своего флота, в увеличении своей морской береговой линии, на восток, на юг и на запад (Шлезвиг, Голштейн, Дунай, Триест и проч.), в устремлении своей колонизации не в Америку и в Австралию, где немецкие поселенцы скоро утрачивают свою народность и пропадают для Германии, а на юг и восток Европы, в смежные ей малонаселенные земли славянские. Эта потребность Германии и высказана с большей или меньшей определенностью во множестве книг, брошюр, журнальных и газетных статей, выражается в парламентских речах, в целом ряде административных мер, законодательных проектов. Известный немецкий экономист Рошер, написавший о немецкой колонизации особую книгу, считаемую в Германии классической, так, между прочим, выразил эту потребность Германии, развитую в ней ходом истории: «Наши поселенцы, отправляющиеся в Америку, Австралию, Алжир, совершенно пропадают для Германии: они становятся клиентами и производителями других стран, часто даже нашими соперниками и врагами. Дело пошло бы иначе, если бы направить поток немецкой колонизации к немецким колониям, которые, например, можно бы было завести в плодородных и малонаселенных равнинах Венгрии, в провинциях, принадлежащих Австрии и Пруссии, и наконец в турецких областях, которые волей Божией предопределены в наследие Германии. Таким образом, можно будет создать новую Германию, которая превзойдет старую и в пространстве, и в богатстве, и в могуществе, и которая воздвигнет непреодолимый оплот против России и Польши». Ясно, кажется, что самые жизненные интересы влекут Германию к славянских народностей, к онемечению славян западных и южных. Если владения Габсбургов, называемые Австрией, дороги для Рима, ибо представляют широкое раздолье иезуитам и открывают полный простор влиянию папизма на народы православные не только Австрии, но и Турции, то столько же дорога Австрия, это Bruder land и северной протестантской Германии, как немецкая Украина и передовой полк немецкой колонизации. Распадение Австрии и образование на ее развалинах Славянской Федерации интересам папизма столь же противно, сколько и полное освобождение Италии; а Германии представляется такой опасностью, которую ей необходимо следует отвратить или в противном случае навсегда расстаться с заветными ее мечтами о Германском нижнем Дунае, о Триесте и о Германском флоте на Адриатике. Народы же романские существенными своими интересами поставлены совершенно в иное отношение к возрождению славян и ко всем благоприятным для них условиям. Для Италии, например, очень важно усиление Сербии, Черногории, перерождение Австрии из державы немецкой в союз славянский, ибо Тедески овладели Италией с помощью пап, с одной, и славян, т. е. чехов, хорватов, сербов, наконец русских, с другой стороны. Так называемый восточный вопрос соединяется с вопросом романским не только через Италию и Францию, но и через Испанию, которую Гибралтар связывает с островами Ионическими и которая в XVI—XVIII вв. не только состояла в самых тесных связях со славянами адриатическими, значительно усиливавшими ее флот, но и постоянно желала усиления Балтийского флота Польши, а потом России, которая, при нынешних путях сообщения, ближе к Испании, нежели за триста лет назад к Германии. Пробуждение греко-славянского мира и самобытное развитие его образованности встретит и уже встречает гораздо более сочувствия в народах российских, нежели германцев, и потому уже, что почти со времени реформации одни сильно поотстали и решительно не могут думать, что иных, кроме их, путей не существует для развития разума и гражданских обществ; другие же, напротив того, с той поры действительно много сделали и легко могли впасть в гордость и самообольщение, мешающие им беспрестрастно смотреть на явления духовной и общественной жизни народов славянских. При современных отношениях славян к народам романским, имеющих еще более развиться и яснее обозначиться, для нас немаловажно изучение истории этих отношений. Рассмотрению части этой истории посвящен один отдел моего рассуждения.
Точно так же нельзя не признавать будущности и за вопросом об отношениях славян к арабам в Сирии. Одинаковость отношений православных славян и арабов к греческой иерархии и к Оттоманской Порте и может, и должно связывать их в один союз, от крепости которого зависит их окончательное освобождение от гнетущих их порядков. Развитие же южнославянских народов в Турции, русской образованности на Кавказе и русской торговли в Черном море составляет непременные условия будущего влияния и распространения славянской стихии в Малой Азии, которая открыта ее действию с трех сторон.
Вот, милостивые государи, в чем заключаются, по моему мнению, и жизненность поднятых мною вопросов, и существенные общие стороны моего труда. Специальное же его значение состоит в добросовестном и старательном пересмотре относящихся к делу данных, который привел меня к выводам, изложенным в моих положениях. Несмотря на все недостатки и промахи, объясняемые новостью предмета и неразлучные со всяким первым опытом, я все-таки осиливаюсь думать, что книга моя будет не бесполезна как в русской, так и в других славянских литературах.

ПОЛОЖЕНИЯ

1. История новой Европы должна различать две главные действующие группы народов — мир романо-германский и мир греко-славянский. Характеристические их особенности и несогласия впервые резко обозначились в IX в., в эпоху монархии Карла В. и отпадения Рима от вселенского единства. Слабая обработка истории греко-славянского мира, оправдываемая, впрочем, многими обстоятельствами, составляет тем не менее важный недостаток современной исторической науки.
2. Задача истории, как науки, неисполнима без отчетливого изучения вопросов о значении каждого из племен и народов, самих по себе и во взаимном их влиянии друг на друга. Племенные и народные особенности выражаются и в жизни целых обществ, и в подвигах отдельных личностей. В силу физиологических законов, в исторической жизни немаловажное принимают участие взаимные народные симпатии и антипатии, племенные сочувствия и племенная вражда.
3. История славянского мира должна представить славян и в их внутренней народной жизни, и в их внешних отношениях к чужим племенам и народностям, так как историческая их деятельность проявляется и в их собственных, и в чужих землях, куда выселялись они вследствие различных причин как отдельными лицами, так и целыми массами.
4. По самому географическому положению Малая Азия издревле должна была принимать в себя стихию славянскую, которая в ней доселе не получила должного развития, сначала от преобладания греков, притеснявших славян и тем заставлявшие их переходить на сторону арабов во время их войн с Византией, а потом от господства турецкого, которое и поныне тяготеет над миллионами наших соплеменников и единоверцев.
5. Внимательное обследование исторических данных не позволяет — ни отрицать непрерывности в сношениях славян с М. Азией с VII в. по настоящую пору, ни назначать времени первого их ознакомления с этой страной, которое теряется в отдаленной древности. Если справедливо мнение о славянском происхождении венетов Пафлагонских, то в них следует видеть ту часть славян, которая при выселении всего племени в Европу осталась в Азии, своей прародине. Основательность же этого мнения опирается на критическом разборе достоверных данных.
6. Отношения славян к арабам и обратно вполне заслуживают внимательного изучения. Богатая арабская письменность должна содержать в себе значительный запас новых сведений и подробностей о внутренней и внешней жизни славянского племени, первые сношения которого с арабами завязались в М. Азии не позже половины VII в. Высокое мнение арабов о славянской воинственности и особенный склад их государственного быта побуждали их принимать и приглашать к себе на службу славян, которые в течение VII—XI вв. являются в их владениях в Азии, Африке и Испании в качестве беглых, охочих, вольных и гулящих земных людей (авантюристов и кондотьеров), а не только как рабы и военнопленные.
7. В исторические изыскания необходимо допускать метод аналогий и сравнений, почерпая их преимущественно из жизни народов соплеменных. При изучении истории отношений славян к арабам необходимо собирать и принимать во внимание все известия и данные касательно вольных и гулящих людей в землях славянских вообще и относительно значения славянской стихии в Средней Азии, в Порте Оттоманской, братских чешских рот в средней и восточной Европе XV в., морских дружин адриатических славян во флоте испанском в XVI—XVII вв. и проч. В стремлениях юго-восточных и юго- западных славян в М. Азию, в Африку и Испанию выразились их попытки к распространению своего влияния и к колонизации, которая, впрочем, удалась вполне только одним восточным славянам по тем же причинам, по которым из всех народов славянских один только русский смог и сумел сложиться в крепкое государственное тело.
8. История отношений адриатических и других славян к Испании, располагающая большим количеством богатых и наукой еще нетронутых материалов, составляет только часть истории отношений славян к народам романским, которые, подпавши исключительному влиянию Рима языческого и христианского, не могли совершенно обеспечить своей самостоятельности от германцев, возобладавших, с помощью Римской иерархии, и над славянами, которых в то же время отвлекала беспрерывная борьба с завоевательными народами Азии. Эта же борьба славян весьма много содействовала свободному развитию западной образованности. Чехи (XV в.) первые выразили потребность славянского мира к устройству взаимных союзов и к сближению с народами романскими.
9. Падение славянских государств постоянно сопровождалось следующими внешними и внутренними явлениями: во-первых, утратой церковной самобытности, т. е. славянской иерархии и славянского богослужения, пробуждением вражды и распрей с соплеменниками, покорением чужеземцам — грекам, немцам и туркам; во-вторых, ослаблением общинного духа и быта, чужеземным образованием высшего сословия, его оторванностью от народа и его подчинением чуждым стихиям: византийской, немецкой и мусульманской, появлением особого среднего городского сословия с правами и привилегиями в ущерб селам и обеднением и разорением поселян, этих по преимуществу хранителей славянской народности.
10. Южные и западные славяне для успешного развития своих народностей имеют в настоящее время крайнюю необходимость в введении у себя в круг общего образования изучение русского языка и русской литературы, которая, в свою очередь, не прежде и не иначе достигнет значения всемирного, как по общем распространении в России знакомства с языками и литературами славянскими и по утверждении умственного и литературного общения с ее соплеменниками. Без основательного изучения их прошедшего и настоящего невозможны успехи нашего самосознания и столь для него необходимого критического разложения византийской и западной европейской образованности. Распространение русского языка вне проделов России, как одно из воздействий восточноевропейского мира на западный, последует, хотя и видоизмененными, согласно народному духу, и усовершенствованными современной наукой способами, теми же, однако, путями, какими проникало влияние романо-германского мира на греко-славянский.

 

Примечания

1 Против введения в наши гимназии и семинарии преподавания славянских языков можно говорить не иначе как утверждая, что это бесполезно, тяжело, обременительно — словом, излишняя трата сил и времени. Но так могут говорить только те, кто не имеет никакого понятия об обсуждаемом предмете. Для приобретения права быть судьей в известном деле, непременно надо прежде ознакомиться с ним. Во всяком случае крайне желательно, чтобы были печат- но высказаны все возможные доводы против предложения о преподавании славянских языков и литератур. Особенно может быть важен в этом случае голос наших учителей и профессоров. Ни к каким вопросам этого рода они уже не могут относиться равнодушно и безразлично.