Царство ближних II. Русское общество в оптике христианской и арабской социологии

22.09.2021
Взгляд на структуру европейского и русского общества из Ближнего Востока

(начало см. здесь)

5. Европейский парадокс

Напрашивается очевидное возражение: королевские династии веками правили в Европе, что совершенно не укладывается в схему Хальдуна.

Действительно, прямое приложение модели Хальдуна к европейской государственности несостоятельно и требует определенной коррекции. Европейские монархи выскочили из «ловушки Хальдуна» довольно остроумно (скорее всего, даже не подозревая об этом). Произошедшая в X–XI веках феодальная (сеньориальная) революция создала в Европе политические институты, которые, формально ограничив власть короля в пользу феодалов, на деле сделали ее необычайно устойчивой. Жаждущим власти пассионариям теперь противостояла Система, о которую разбились волны завоевателей с севера (викинги) и юга (арабы).

Ибн Хальдун рассуждал об обществе в целом, не слишком заботясь вопросами о его стратификации. Поэтому асабийя в его модели выступает «скаляром», интегральной характеристикой общества как такового. Европейская феодальная модель организована гораздо более сложно, чем арабские удельные княжества (эмираты), и представляет собой «трехэтажную» пирамидальную сословную систему власти: монарх (король) – элита (феодалитет) – народ. Строго говоря, два нижних этажа, в свою очередь, организованы по принципам своих иерархий, но мы опустим эти подробности.

Асабийю в этом случае следует рассматривать как вектор или поле (если помимо вертикальной дифференциации мы будем учитывать и горизонтальную), напряженность которого монотонно возрастает снизу вверх. В самом верху пирамиды – королевская семья, спаянная прочными семейными узами, поэтому асабийя здесь максимальна. В каком-то смысле, здесь царит любовь. Этажом ниже расположена аристократия, построенная (или долженствующая быть таковой) на принципах служения королю (или вышестоящему феодалу) и личной верности. Отношения в феодальной иерархии уже более формализованы (регламентированы), поэтому асабийя здесь заметно меньше, но все же достаточно велика (как в военных коллективах). Рыцарство, военные походы – все это, кроме своего прямого назначения, сплачивало разобщенных и часто конкурирующих друг с другом сеньоров, институциализировало их коллективную идентичность. Здесь правит кодекс чести, этика.

Наконец, в самом основании пирамиды, народ – которому, по обыкновению, не хватило пряников, зато в избытке досталось кнута. Народ пытается объединяться – в общины, цеха, ремесленные артели (по территориальному или экономическому, т. е. самому внешнему признаку), – но этим объединениям противостоит власть сеньоров, стремящихся иметь дело не с коллективным, а с индивидуальным субъектом. Жизнь народа еще более регламентирована – здесь правят строгие законы политического и экономического принуждения. Асабийя здесь минимальна.

Очевидно, что власть в такой организации чрезвычайно устойчива, поскольку в монаршей группе асабийя максимальна. Возможны внутрисемейные разборки и дворцовые перевороты, но в них нижестоящие слои если и бывают вовлечены, то лишь в качестве исполнителей (и с весьма туманными перспективами). Феодальная система оказалась настолько устойчива, что аристократия и монаршие семьи за редким исключением благополучно пережили буржуазные революции, сохранив собственность и лишь немного поступившись политической властью. Т. н. «традиционалистские элиты» (монаршие и аристократические семьи), уйдя в тень (причем так, что любое упоминание о них объявлялось глупой конспирологией), по-прежнему сохраняют контроль над властью и богатствами мира. Чем это можно объяснить, как не высокой асабийей, проведшей аристократии сквозь социальные катаклизмы пяти веков?

Европейская полития за несколько веков борьбы с внутренними и внешними противниками сформировала трехэтажную систему власти. Это та же модель Хальдуна, только в транспонированной топике: социальная (в некотором смысле, пространственная – ось «верх – низ») и временна́я координаты поменялись местами. Модель Хальдуна описывает относительно однородное общество, где расслоение – временной процесс. Европейская модель – это сильное социальное расслоение при стабильном во времени обществе. Если асабийя была функцией времени (падала с течением времени), то теперь она функция социального статуса: асабийя максимальна у верхушки и минимальна в низах. Это свойство обеспечивает относительную стабильность общественного устройства на довольно долгие исторические периоды (в низах общество, напротив, стало чрезвычайно нестабильным, но этот процесс редко захватывал элиты).

Однако и в такой трехэтажной структуре власти заложен системный порок, подтачивающий асабийю. Как мы знаем, асабийя несовместима с богатством и роскошью. Наиболее чуткие консерваторы это хорошо осознавали – родоначальник идеологии консерватизма Эдмунд Бёрк прямо предупреждал: «Коль скоро богатство – это власть, всякая власть неизбежно, тем или иным способом, прибирает к рукам богатство». При феодализме власть обеспечивала свободный доступ к богатству, а при капитализме произошло почти полное отождествление власти и собственности. Падение асабийи на каком-то уровне ниже критического позволяет нижестоящему уровню властной иерархии усомниться в легитимности власти («А король-то голый!») и заявить о своих претензиях.

Собственно, накануне или в ходе буржуазных революций монархии почти повсеместно выродились в олигархии, когда высшая власть перешла в руки сюзеренов, вступающих в постоянно меняющиеся коалиции. Олигархия – это или смычка 2-го и 3-го этажей (конституционная монархия), или полная ликвидация 3-го этажа (республика).

Когда же асабийя власти падает до уровня низов, – приходит «призрак коммунизма». К середине XIX века острота социальных противоречий достигла такого накала, а революции по всей Европе происходили с таким грозным постоянством, что знаменитое начало «Манифеста Коммунистической партии» не казалось эпатажной аллегорией. Вырванное из деревни население превратилось в «опасные классы», на переформатирование которого в относительно безопасный рабочий класс ушло более полувека. Английский премьер-министр Бенджамин Дизраэли тревожно констатировал: «Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам… Богатые и бедные».

Тем не менее, западноевропейский пролетариат так и не стал могильщиком капитализма, сперва проиграв во время Парижской коммуны 1871 в году, а окончательно потерпели крах в 1923 году в Германии. От падения европейские династии спас… либерализм. Наивно представлять либерализм господствующей идеологией политических буржуазных (а тем более традиционалистских) элит (современные политические элиты не в счет – их моду на либерализм можно объяснить разве что пандемией слабоумия). Либерализм с самого начала был придуман как «форпостная» идеология, как инструмент подрыва традиционных обществ. Оказалось, что нет более эффективного способа потушить асабийю, чем включить либерализм на полную мощность. Зачем пытаться накачать свою асабийю, когда можно подорвать чужую? «Разделяй и властвуй!» – это и про асабийю в том числе: разобщай, разрушай коллективную идентичность, и тогда противник будет повержен без боя.

Либерализм, примененный к собственным народам во время противостояния СССР с Западом, превратил пролетариат из опасного класса в сытых и разнеженных потребителей, не способных к самоорганизации и готовых терпеть за «безусловный базовый доход» любые издевательства над собой: хоть «новое арабское завоевание», хоть локдаун, хоть принудительную вакцинацию.

Либерализм в политической сфере также помог традиционалистским семьям вновь взять под контроль политические элиты государств. Электоральная демократия раздробила политический класс на вечно грызущиеся друг с другом партии, а частота выборов не давала получившей власть группировке закрепиться и «войти в силу». Фасадная власть была загнана в узкий коридор политических возможностей, потеряв инструменты для игры «в долгую».

XX век тем не менее прошел под знаком великих социальных потрясений, начавшись с «восстания масс» (Хосе Ортега-и-Гассет), а закончившись «восстанием элит» (Кристофер Лэш). Претенденты на власть настойчиво искали «точку сборки» (идеологию), вокруг которой можно сплотить народные массы и тем самым аккумулировать асабийю, достаточную для прихода к власти. Такие точки сборки были найдены. Коммунистическая идеология в лице марксизма заявила о классовой стратификации общества с пролетариатом как гегемоном. Марксизм сделал ставку на экономический фактор (1-й этаж власти), считая политическую и другие формы власти надстройкой над экономическим способом производства. Националистические идеологии (главным образом, фашизм/нацизм) апеллировали к более глубокому слою социального – к национальному самосознанию. Субъектом здесь выступает мононациональное государство, которое выбрасывает свои противоречия вовне, порабощая и эксплуатируя другие народы и государства. Обе политические идеологии, марксизм и фашизм/нацизм, потерпели историческое поражение. Не в последнюю очередь это произошло как из-за неверно выбранных полюсов сборки (в обоих случаях «дальних» оказалось слишком много), так и из-за отсутствия «третьего этажа» власти.

Европа выстроила мир в строго ветхозаветной топике, его удобно представить в виде трех концентрических кругов (точнее, в виде внутреннего круга, опоясывающего его 1-го кольца и 2-го кольца, опоясывающего 1-е кольцо). Внутренний круг – это центр, элита, «ближний круг», Gemeinschaft, где поддерживается «рай» (в специфическом, скорее, языческом понимании обитающих там небожителей), любовь и благоденствие для узкого круга «избранных». Внешнее кольцо – это периферия, население, мир «дальних», Gesellschaft, где социальный ад воспроизводится в промышленных масштабах, где царят индивидуализм, конкуренция, нестихаемая борьба за ресурсы, место под солнцем и на социальной лестнице. Внутреннее кольцо – это полупериферия, бюрократия, шлейф власти, ее защитная оболочка, которая, во-первых, охраняет «ближних» от «дальних», а во-вторых, управляет и наделяет желаемой институциональной структурой разобщенный мир «дальних». «Дальние» живут на периферии под гнетом внутренних слоев, мечтая проникнуть в более центральные области (как правило, поодиночке); «ближние» живут в основном за счет эксплуатации «дальних», делясь прибавочным продуктом с бюрократией. Чем глубже неравенство, тем больше защитное кольцо – и тем меньше круг «ближних». Схема доказала свою необычайную устойчивость и живучесть, сохраняясь даже в кризисы, войны и революции. Социальные потрясения сказываются лишь на двух внешних слоях, редко задевая внутренний круг.

Теперь давайте применим схему Хальдуна к российской истории.

6. Россия в поисках асабийи

В отличие от Европы, в России главной проблемой были не «дураки и дороги», а слабость государственных институтов. Русская власть никогда не успевала оформиться в систему, инвариантную относительно революций, войн и дворцовых переворотов. «Институциональный кретинизм» социолог Ксения Касьянова возводит в ранг архетипических черт русского характера:

«Что касается адаптации нас к государственным формам, то она происходит весьма странным способом: на уровне механическом мы осваиваем процедуры, которые необходимы нам повседневно, что же касается самих форм, то мы их попросту не знаем. И степень незнания в этой области у нас воистину фантастическая… Мы не только слабо представляем себе распределение функций между различными учреждениями, способы их взаимодействия и соподчиненности, мы часто отказываемся признавать даже сам принцип их деятельности: мы очень долго стараемся “обходиться” без них, решая проблему собственными “средствиями”. Когда же это нам явно не удается, мы вламываемся в первое попавшееся, более или менее подходящее по смыслу учреждение и начинаем немедленно требовать решения своего дела по возможности без всяких бумаг, без обращения в другие инстанции, без предварительных процедур. Если же это не удается, то возмущаемся, ругаем учреждение за бюрократизм, волокиту и требуем, чтобы с нами обращались “по-человечески”. Чем и доказываем, что формальные отношения мы вообще исключаем в своем сознании из сферы “человеческого”» (Ксения Касьянова, «О русском национальном характере»).

Историк Андрей Фурсов сформулировал интересное свойство русской истории – «преемственность через разрыв». Преемственность обеспечивалась не институтами, а традицией и культурой, тогда как разрывы глубоко перепахивали политическое поле и до основания сносили прежние институты. Поэтому историю России можно с высокой степенью достоверности описать через «циклы Хальдуна». Собственно, цикличность русской истории – достаточно известный факт, об этом говорили Андрей Фурсов, Лев Гумилев, Андрей Коротаев, Владимир Буданов и другие исследователи.

Усобица древнерусских князей хорошо укладывается в модель Хальдуна, далее идет период правления кочевников-чингизидов, циклы правления которых прямо рассчитывал Ибн Хальдун. Расцвет Московского царства неожиданно заканчивается Смутой и польским завоеванием (тоже своеобразные «кочевники»). Возрождение при трех (!) первых Романовых (Михаил Федорович, Алексей Михайлович Федор Алексеевич) завершилось короткой смутой и культурно-цивилизационным переворотом, возглавляемым одним из Романовых, Петром I. Последовала эпоха археомодерна, 200 лет «романо-германского ига», закончившиеся отречением Николая II от короны.

Период правления династии Романовых достаточно противоречивый. С одной стороны, это полноценная монархия, не только политически независимая от Европы, но временами даже претендующая на ведущие роли в геополитике. С другой стороны, Российская Империя – это периферия европейской капиталистической мир-системы, страна догоняющей модернизации со всеми ее «прелестями» (сырьевая экономика, аграрно-торговый капитализм, зависимость от западный технологий, бегство капитала, срывы неоднократных попыток модернизации).

Тем не менее, один институт все же успел сложиться – самодержавие, установлению которого мы обязаны Ивану IV Грозному. Это трехэтажная система власти «монах (царь) – элита (бояре) – народ», внешне очень похожая на европейскую феодальную политическую систему. Однако Фурсов выделяет самодержавие как уникальный типично русский феномен, отличный как от европейского абсолютизма, так и от восточного деспотизма: «Самодержавие – это особый строй власти (и собственности), при котором господствующий класс консолидируется вокруг центральной власти, причем консолидируется до такой степени, что само функционирование его в качестве господствующего класса возможно лишь через посредство автосубъектной власти, как ее функция. И достигнута эта консолидация была с помощью опричнины, которая и была эмбрионом самодержавия» (Андрей Фурсов, «Опричнина в русской истории – воспоминание о будущем, или кто создаст Четвертый Рим?»).

Проще говоря, самодержец, полновластно (через институт опричнины) надстоя над боярами и дворянами, ограничивает сверхпотребление элиты в условиях дефицита прибавочного продукта и обеспечивает его относительно «справедливое» (по степени лояльности) перераспределение. Можно подумать, что самодержец – это всемогущий восточный деспот, но на самом деле в этом акте происходит парадоксальная смычка царя и народа против элиты – объективно их интересы совпадают. Народная поговорка «царь хороший – бояре плохие» родилась не случайно и имеет под собой глубокие исторические основания. Однако этот режим неустойчив, поскольку требует «опричнины», т. е. чрезвычайных мобилизационных мер. Как только опричнина отменяется – происходит олигархизация власти, т. е. смычка царя и бояр против народа. На языке Хальдуна, в режиме опричнины асабийя максимальна, затем, по мере усиления олигархических тенденций, она падает, приводя режим к загниванию и крушению.

Исторический цикл русской государственности можно представить как последовательность трех сменяющих друг друга фаз: 1) самодержавие; 2) олигархия 1-го рода (смычка монарха с элитой); 3) олигархия 2-го рода (полное подчинение монарха элите или его устранение) и смута. Заметим, что иногда новый цикл начинался не с полноценного восстановления самодержавия или даже вовсе без него, сразу вступая во вторую стадию.

Романовский период несколько отклоняется от модели Хальдуна, представляя собой как бы единственную преемственную цепь одной династической линии. Это объясняется, во-первых, тем, что археомодерн, копируя западноевропейские культурные образцы и ценности, скопировал также многие институты, в т. ч. властные. Российская Империя стала строиться как абсолютистская монархия западного типа с транспонированной топикой, переводящей разрыв поколений Хальдуна в разрыв сословий. Российская элита начала копирование западноевропейских ценностей со стандарта потребления, который был неподъемен для русской экономики и вызвал резкое падение уровня жизни крестьянства, частые голодные бунты и крупные восстания. Сентенция Дизраэли о двух нациях как нельзя лучше подходит к описанию оппозиции послепетровского дворянства и крестьянства, даже говоривших на разных языках. Во-вторых, разрывы преемственности (дворцовые перевороты, цареубийства) имели место, разграничивая тем самым череду вырожденных циклов (без первой фазы) внутри, на первый взгляд, единого романовского цикла.

Самый грандиозный разрыв преемственности, приведший к ликвидации монархии в России, произошел во время Февральской революции 1917 года. Отречение Николая II росчерком пера уничтожило 3-й этаж русской власти и само самодержавие. Это не сразу стало понятно, поскольку при последнем императоре самодержавие в значительной мере выродилось в олигархию, власть крупного капитала, в т. ч. иностранного. Пришедшей на смену самодержавию олигархический режим трудно даже назвать властью, поскольку свою недееспособность он показал практически сразу. Фактически, Россия погрузилась в Смуту вплоть до 1929 года.

Власть к концу 1917 году практически валялась на дороге, и то, что ее захватили большевики, было закономерно. Годы репрессий царской охранки, ссылки, каторга, эмиграция, ожесточенная внутриполитическая борьба, но главное, заразившие всех (даже либеральную интеллигенцию!) идеи марксизма, – все это выковало из «профессиональных революционеров» сплоченный «орден меченосцев». Большевики, как бедуины-кочевники, были сплоченными, аскетичными, самоотверженными воинами, презиравшими богатство, – а значит, с асабийей у них было все в порядке. У них не было близкородственных связей, но горячая, почти религиозная вера в идеи коммунизма сплачивала большевиков теснее семейных уз. Учитывая, какие титанические пропагандистские и организационные усилия прилагала РСДРП для консолидации пролетариата и армии вокруг крошечной партии, победа большевиков, с точки зрения Ибн Хальдуна, была закономерна и неизбежна.

Эпоха Сталина представляет собой крайне интересный и загадочный феномен. Она явила собой восстановление самодержавия в своем первозданном виде (как у Ивана Грозного), но только в еще более ярком, практически идеальном воплощении. На первом этаже – «орден меченосцев», самых преданных вождю лиц во главе с вождем; на втором –технократическая элита (номенклатура); на третьем – народ. ВЧК (НКВД) исполняет функцию опричнины, жестко и беспощадно контролируя номенклатуру. При этом, в отличие от царского самодержавия, в советском воплощении смычка «царя» с народом – полностью сознательный акт.

Самое интересное в сталинском самодержавии – невиданное никогда прежде (разве что в провидческих грезах Платона) полярное разделение власти и собственности. Наверху – чистая власть, лишенная всякой собственности (Сталин сам являл образец аскетизма и неприхотливости), внизу народ – практически лишенный власти, но для которого открыт широкий доступ к материальным и культурным благам. Понятно, что в бедном государстве, перенесшем тяготы коллективизации, индустриализации, войны и послевоенного восстановления, блага по нынешним меркам были крайне скудны, но дело здесь не в количестве, а в самой возможности. И надо сказать, что миллионеры в эпоху Сталина были не редкость. Это стахановцы, некоторые артели и колхозы (на деньги которых в войну производились именные танки и самолеты), ученые и деятели искусств – лауреаты государственных премий. Но самый главный источник богатства – общенародная собственность, хитроумный механизм консолидации одной части прибавочного продукта на развитие и справедливого (без кавычек) перераспределения другой части через фонды общественного потребления.

Это важно зафиксировать, поскольку этому факту редко уделяется должное внимание: сталинская модель самодержавия разнесла власть и собственность на противоположные полюсы властной пирамиды. Даже мудрейшему Ибн Хальдуну не пришел в голову такой остроумный выход из «ловушки Хальдуна»! Асабийя автоматически была максимальна на верхнем этаже власти и минимальна внизу, и, казалось, ничто не может сокрушить эту пирамиду…

Но на момент смерти Сталина система оказалось слишком сырой, слишком хрупкой институционально – и потому слишком зависимой от личности вождя. Как с уходом Ивана Грозного механизмы опричнины были окончательно свернуты, так и с уходом Сталина институт самодержавия под предлогом «разоблачения культа личности» был спешно отменен. Номенклатура получила гарантии своей неприкосновенности, и страна в который раз сорвалась в пучины олигархии. Идея, заразившая общество в начале данного исторического периода, уже изрядно потускнела, и новые властители все больше обращали внимание на собственное материальное благополучие. Так, Хрущев свято верил, что коммунизм наступит к 1980-му году, потому что линейная экстраполяция «советского чуда» сулила к этому времени «молочные реки и кисельные берега». В предвкушении неизбежного и почти автоматического коммунизма номенклатура выключила режим мобилизации, взяв курс на «рост благосостояния» (о гибельности которого говорил Ибн Хальдун).

Причина крушения советского проекта, если рассуждать в парадигме концепции Хальдуна, кроется в том, что со смертью Сталина из коммунизма как руководящей идеи исчез религиозный пафос. Пафос, без которого горизонт событий сузился до уровня политических интриг, а сплоченный орден превратился в стаю борющихся за власть хищников, потерявших «крышу» – третий этаж власти. Деградация отношений в элите и обществе стала стремительно нарастать: отношения меркантилизировались, мещанская идеология потребительства стала доминировать в общественном сознании. В итоге, деградировавшая элита без боя капитулировала перед гораздо более сплоченным классом «бедуинов – буржуинов», даже не осознавая этого.

Главный порок советской системы, унаследованный ею от марксизма, заключался в довольно наивном допущении, что экономический уклад способен изменить человеческие нравы в лучшую сторону, что достаточно отменить частную собственность – и все придет в порядок само собой. Однако (как мы подробно описывали в статье «Соборное братство – утопия, общественный идеал или норма жизни?»), экономическое отчуждение оказывается самым внешним препятствием на пути к восстановлению соборной, симфонической личности. Советская идеология не принимала в расчет государственное отчуждение (превращение государства в аппарат насилия, оформление номенклатуры в особый класс, фактически узурпирующий власть) и потому оказалась не готова противостоять его вызовам. Еще более беспомощной она оказалась перед религиозным отчуждением, связанным с утратой и угасанием религиозного общественного идеала. Идеология, лишенная религиозного наполнения, рано или поздно становится инструментом манипуляции масс, отчуждая их сперва от высших идеалов, а затем и от более приземленных смыслов.

Экономическое отчуждение важно снять, поскольку оно блокирует процесс превращения «дальних» в «ближних», однако его снятие не ведет к волшебной трансформации общества. Это самый первый и, возможно, самый легкий шаг в обретении «ближнего». Более того, остановка на любом шаге преодоления отчуждения означает откат и потерю уже завоеванных рубежей. И крах СССР это продемонстрировал с беспощадной ясностью.

Горбачевский и ельцинский периоды – это очередная смута, когда главную национальную идею – по заявлению тогдашнего министра иностранных дел Козырева – воплощали у. е. (американские дензнаки). Кочевники соросовского набора заполонили все властные этажи и кабинеты. Смута закончилась лишь с приходом Путина, восстановившего «силовигархию» (олигархию 1-го рода) и феодальный уровень отношений в верхнем слое элиты. Не секрет, что они выстроены не по принципу идеологической близости или уровню профессиональной компетенции, а по принципу личной преданности. Лояльность к сюзерену – это единственное, что имеет значение в феодальной властной «вертикали».

Одновременно с этим, чтобы удержать страну от почти неминуемого распада, появились «скрепы» и стратегия «осажденной крепости». Мы не будем обсуждать, насколько эти мероприятия отвечали реальности, а не были симулякрами придворных политтехнологов. Главное, что это сработало, и государство на 20 лет было «запечатано» в консервную банку «просвещенного консерватизма».

С приходом пандемии оказалось, что распечатать наше глубоко законсервированное общество – очень просто. Открыто и агрессивно проповедуется режим социальной отчужденности, самоубийственный для Русского мира. ВОЗ фактически перехватила управление важными компонентами общественной жизни: образованием, здравоохранением, структурами повседневности. Российские институты вновь демонстрируют свою неповоротливость, хрупкость и беззащитность перед натиском «новых кочевников»…

Русский народ исторически считает «государство» и «социальную справедливость» важнейшими ценностями: первая сохраняла и приумножала территории, вторая удерживала народ в единстве, утверждала «Божью правду» на земле. Но когда главные ценности вступали в конфликт друг с другом, народ без сожаления расставался с несправедливым, по его мнению, государством: нет, не получилась Святая Русь! Это очень важная особенность: не очередной пришлый кочевник захватывает государство, а народ сам его уничтожает как неудачный черновик. Эта особенность, кстати, была добросовестно зафиксирована в древнейшей летописи «Повесть временных лет»: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Свято соблюдая завет от предков, мы следовали этому правилу неукоснительно, добровольно приглашая «порулить» очередных «варягов». Так было при Петре I, в 1917 и 1991 годах. Так происходит и сейчас.

Русская модель, таким образом, принципиально отличается как от хальдунской, так и от европейской социальных моделей. Модель Хальдуна воплощает бессистемную (можно сказать, бессмысленную) чехарду династий, слабо преемствующих друг друга. В европейской модели утверждается постоянство системы, видящей свой смысл в самовоспроизводстве институтов. В русской модели мы наблюдаем настойчивый, хоть и непоследовательный поиск одного и того же смысла, одного и того же идеала, то потаенно, то явно проявляющего себя в очередном историческом «черновике».

Так что же должно быть написано в «чистовике»?

7. Христианский полюс

Приведенные в первой главке аргументы в защиту ветхозаветной интерпретации новозаветной заповеди о «ближнем» кажутся убедительными, поскольку подкреплены соответствующими евангельскими цитатами. Но верно ли доносит их смысл ветхозаветный комментатор?

Рассмотрим сюжет с хананеянкой. Христос первоначально отказывает хананеянке в милости, он непреклонен даже к просьбам своих учеников, и лишь когда бедная женщина показывает свою веру, Христос отвечает на ее мольбу.

Для Бога все люди – ближние, в Его топике не существует дальнего. Но Христос, будучи воплощен человеком в стране, где правят «закон и пророки», демонстрирует свое послушание Ветхому закону. Он снисходит до уровня понимания иудеев как отправной точки. Отказ хананеянке с точки зрения правоверного иудея – мудрое и справедливое решение, таков Закон. Однако ученики, зная, Кто перед ними, не могут согласиться с Его отказом, и умоляют его переменить решение. Они знают, что это в Его силах, потому что Он Бог. Но Христос отказывает и им, – Он хочет преподать им бесценный урок, и этот несколько театральный отказ служит эффектным (и эффективным) педагогическим приемом, долженствующим закрепить в учениках важный момент, которому они должны будут следовать во время своего апостольского служения. Для Христа не было важно происхождение женщины, Он хотел удостовериться в ее «расположении души», и удостоверившись, тотчас исцеляет ее дочь: «Спаситель… в виду обнаружения ее веры говорит ей: “о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему”!» (свт. Иоанн Златоуст, «О хананеянке»).

Отныне не происхождение имеет значение, но вера. Вера и только вера является печатью близости. Кровная, родоплеменная близость становится ничтожной по сравнению с близостью ко Христу: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его» (Мф. 10:34‑36).

Отношения с ближними приобрели радикально новое – новозаветное – качество. Близость во Христе так же крепка, как и кровная. И даже крепче, ибо их союз – Христова Церковь – имеет не земное, но небесное измерение. Само понятие «овцы дома Израилева» теперь подразумевает не одних лишь «богоизбранных» иудеев, но всю христианскую паству, где «нет ни эллина, ни иудея».

Вновь обратимся к евангельской заповеди «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Она заповедана не сама по себе, но в связке с «первой и наибольшей» заповедью: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим» (Мф. 22:37). Эта заповедь «размыкает» человечество, которое отныне не брошено на произвол судьбы и мстительного бога Яхве. Общество получило небесное измерение, сотериологическую составляющую. Спасение – не личное дело избранных счастливчиков, спасение – дело всех и каждого. Более того, спасение во Христе – это новый общественный идеал, это Божий промысл и человеческая Судьба. Без сотериологического устремления учение Христа так и осталось бы очередным нравственным кодексом, очередной «скрижалью» для не вполне сознательных граждан. Но сотериология выводит историю и общество за границы «слишком человеческого», наделяя их особым качеством (благодатью Духа Святого) и особым смыслом (Божьим промыслом).

Христос провозглашает Новый Завет, новый тип отношений: любовь – между братьями во Христе; этика (евангельские заповеди) – для обращенных, но еще не окрепших в вере; закон – для язычников. «Трехэтажная топика» Благой Вести – альфа и омега новой, христианской социологии, которая имеет своим идеалом особое состояние – спасение во Христе. Социум – теперь не состояние и не циклический процесс. Отныне социум – целенаправленное движение, возращение блудного сына домой. Можно было бы назвать это коллективное сознательное усилие Проектом, если бы термин не был дискредитирован многочисленными «проектами» эпохи Модерна.

Первоначальное наставление будущим апостолам «на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите» было предуготовительным, показывающим упорным иудеям особое попечение о них, как, казалось бы, наиболее готовых к приходу Мессии. Но у Бога нет дальних, Благая Весть пришла ко всем, и последнее наставление апостолам от Христа утверждает это: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:19‑20).

Оппозиция «ближний – дальний» в христианской оптике не абсолютна, а зыбка и условна. По сути, оппозиции как таковой больше нет. Есть искреннее желание «ближних» сделать таковыми «дальних». При соблюдении краткого набора правил каждый «дальний» может стать «ближним», каждому ищущему обетовано блаженство. От людей требуется сравнительно немного: пока не все стали «ближними», создать взаимоподдерживающую среду и благоприятные условия. Что же нужно для этого?

8. «Дорожная карта»

Александр Дугин в начале 2021 года провозгласил: «Есть предложение, как некоторое приглашение: переместить центр внимания с прошлого и настоящего на будущее. Давайте строить царство справедливости, царство добра на земле – какая прекрасная цель!.. Строительство Царства Божия на земле – прекрасная и христианская идея… Если мы его построим, разве оно будет тем обществом, в котором мы живем?» (Александр Дугин, «Время течет из будущего в прошлое»)

Если вдохновиться призывом философа и задаться такой целью, то контуры – а главное, «дорожную карту» – «предполагаемого государственного устройства в будущем» (как назвал свой проект о. Павел Флоренский) можно попробовать набросать уже сейчас, руководствуясь рядом уже сформулированных принципов.

Идеальное общество (Царство Небесное) – это царство ближних, где царит любовь и полная гармония. Отдаленным аналогом такого общества является община бедуинов Ибн Хальдуна, где тоже торжествует любовь, основа родоплеменных отношений. Мы, конечно, не намерены реанимировать «общину бедуинов», но извлечь урок из социологических построений Хальдуна было бы небесполезно. Например, раз гармоничность общества можно «пощупать» с помощью особой социальной метрики, асабийи, то мероприятия по ее увеличению будут подходящими инструментами создания желаемого общественного устройства.

Некоторые слова и словосочетания ниже закавычены, чтобы подчеркнуть, что их не надо воспринимать буквально (тем более, что привычный смысл многих терминов несет совсем не ту коннотацию, что мы вкладываем) – это своего рода указание, метафора, а не строгая формула.

Во-первых, социум обладает «трехэтажной» топикой, прообразом которой послужила самодержавная модель. Дополнительным аргументом в пользу такого устройства является то, что, согласно Жоржу Дюмезилю, индоевропейское общество имеет трехчастную структуру: «брамины» (жрецы), «кшатрии» (воины), вайшьи (ремесленники).

На верхнем этаже – «царство ближних», «иерократия», обеспечивающая философско-религиозную концептуальную власть. Ближайшей по времени аналогией является институт аятолл в Иране. Это «епископы» в том смысле, какой ему придавал ап. Павел. В ней, как в кругу апостолов, царят любовь и единодушие.

Этажом ниже располагается элита служения, «аристократия», обеспечивающая управление и бесперебойную работу государственных и социальных институтов. Это «феодальный» уровень социальной организации, здесь отношения регулирует этика. Это уже не ближние, но еще не дальние. Это соратники.

Наконец, в самом основании социальной лестницы – «язычники», т. е. «дальние» в христианском смысле слова, не желающие жить по евангельским заповедям. Здесь отношения регулируют законы. Здесь место экономике, политике и идеологии. В каком-то смысле, это заповедник Модерна – для тех, кто застрял в этой эпохе.

Во-вторых, власть и собственность максимально разнесены. Наверху – ничем неограниченная духовная власть (ибо чем или кем может быть ограничена власть философа или пастыря?) при полном отсутствии собственности. Это почти по-монастырски строгая жизнь аскетов-подвижников («киновия»). Если среди них появится монарх, то он должен быть если не монах, то подобный Сталину строгий аскет («красный царь» Владимира Карпца).

Иерократия живет при «коммунизме», тогда как аристократия живет при «социализме» (мы вслед за Флоренским в работе «Карфаген должен быть разрушен!» уже обращали внимание на культурно-исторический параллелизм между феодализмом и социализмом). Элита служения реализует государственно-управленческий стиль, который нашел свое наиболее полное воплощение в эпоху Сталина. Менеджеры управляют государственной собственностью, но не владеют. Определенным достатком служащие могут обладать (чтобы соблазн коррупции был не слишком велик), но в целом элита служения подконтрольна верхнему уровню. Согласно феодальному принципу, она иерархизована (что нормально для сложных оргструктур, работающих «на результат»: армия, академическое сообщество, крупное предприятие и т. п.). Можно усилить аналогию со сталинской номенклатурой, предположив, что она будет рекрутироваться по меритократическим критериям (благо, сейчас нет недостатка в достаточно объективных способах оценки личности). Кроме того, это будет, главным образом, «жидкая элита», рекрутируемая под проект по результатам предыдущих заслуг. Полагаем, что при такой постановке вопроса целями служащего будут не ассигнации, а честь и репутация.

Наконец, низовой уровень. Если для него попытаться определить уклад – это будет «народный социализм» или «коммунитаризм». Здесь максимальные послабления в части владения собственностью, разрешен мелкий и средний бизнес (напрашивается аналогия с двухконтурной моделью Сталина–Баллода). Главное условие – все доходы должны быть трудовыми, паразитизм и тунеядство нетерпимы. Банковский процент подлежит безусловной отмене – возможно, будет практиковаться «налог на деньги» (демередж). В негосударственной экономике господствуют принципы солидарности (в противовес современной состязательной модели), дистрибутизма (предотвращающего концентрацию капитала и монополизацию бизнеса), демонетаризма (инфраструктурный сектор бесплатных услуг будет вытеснять потребительский сектор из социально значимых сфер), экономики дара (а не стяжательства). Политическая сфера может быть организована как самоуправление, демократия соучастия (в противовес электоральной), посредством земств (советов), избираемых по территориальному, а не партийному принципу. Основным субъектом политических и экономических отношений служат общины или их аналоги (совсем недавно Хазин предложил интересную, в чем-то даже традиционалистскую, концепцию «большой семьи»).

В-третьих, будет последовательно реализовываться принцип тяглового государства, предложенный евразийским философом и правоведом Николаем Алексеевым («Русский народ и государство»). В наиболее радикальной модели «обязательного государства» у граждан практически нет прав, а есть только обязанности – все «тянут лямку» в посильной мере. В более тонкой модели «гарантийного государства» Алексеева реализуется принцип «правообязанности» – внутреннее, органическое сочетание прав и обязанностей, когда право пропитывается обязанностью и обязанность правом. Чем больше прав – тем больше обязанностей, чем больше возможностей – тем выше ответственность.

В-четвертых, на новом уровне реализуется принцип солидаризма разных «этажей» (мы избегаем употреблять термины «класс» или «сословие» как нерелевантные нашей стратификации). Это не корпоративизм фашизма, не синдикализм западных социал-демократий и не солидаризм католиков. Не кормление за счет нижестоящих слоев, а их окормление – вот основополагающий принцип нового солидаризма. Можно сказать, что это классы в школьном смысле слова, когда в «старшем классе» находятся пастыри; во «втором классе» – окормляемая ими паства; в «первом классе» – духовно несознательная «детвора» («язычники»).

В такой постановке социум уже не пирамида, а веретено или юла, где наверху (авангард) и внизу (арьергард) довольно малочисленные группы (определяемые, скорее, антропологическими типами «чистых» альтруистов и эгоистов), а в середине – мощный «средний класс». Забавное сходство с нынешней структурой западного общества нас не должно смущать: новый «средний класс» строится на принципиально новых основаниях. Это «каста» служения, а не потребления. Хотя не исключено, что многие обитатели нынешнего «среднего класса» (врачи, учителя, военные) перекочуют в новый, даже не заметив перемены.

Хотя эта перемена будет радикальна: «Основные принципы христианской идеологии включают спасение через праведную жизнь, любовь к ближним, жизнь в согласии. Прямой и глубочайшей противоположностью этим принципам являются основы противоположной идеологии – спасение человечества посредством “временного” использования обмана, ненависти и принуждения» (Игорь Сикорский, «Незримая борьба»).

***

Описанная модель – не «царство ближних», а лишь попытка его обрести. Идеала на грешной земле достигнуть нам не дано, – но разве это повод отказываться от попыток? Мы однажды попробовали отказаться от таких попыток и почти немедленно оказались в глубочайшем социальном аду. Так может, имеет смысл попытаться освободиться от «тирании дальних»?