Борис Поплавский – «Орфей Монпарнаса»

01.06.2022

В XIX веке на смену литературе триумфов пришла литература катастроф, глашатаями которой выступили «проклятые поэты». Бориса Поплавского нередко относят к их плеяде, проводя параллели между ним и Артюром Рембо. Между творческими путями обоих авторов, действительно, имеется немало точек соприкосновения: от страшных экспериментов над собой до опытов с формой на литературном поприще. Уместно сказать, что, вдохновляясь «проклятыми поэтами», он следовал их традиции. Поплавский не стремился быть созвучным своей эпохе, зачастую идя поперек. Он противопоставлял себя безудержным проявлениям мещанства в различных его аспектах: от отношения к себе до взглядов на вечные ценности.

Борис Юлианович Поплавский родился 7 июня 1903 года в Москве. В возрасте 16 лет Поплавский вместе с семьей эмигрировал в Париж с вынужденной остановкой в Константинополе, где накануне нового 1921 года он запишет свое желание: «Стать поэтом субъективного» [1]. С детства Поплавский был увлечен оккультизмом, религией, теософией, сверхчувственным познанием, что имело огромное влияние на его дальнейшее творчество. Борис Юлианович прожил недолгую жизнь в материально трудных, но, тем не менее, вдохновляющих на духовные поиски обстоятельствах иммигрантской жизни. Трагическая судьба, сотканная из парадоксов, гениальности, благого безумия и выстраданной, подлинной красоты, обрывается при загадочных обстоятельствах в 1935‑ом, оставляя после себя череду вопросов, основополагающим из которых является: «что это было?».

Сразу после смерти Поплавского русскоязычное литературное сообщество содрогнется, как после стихийного бедствия. Д. С. Мережковский громогласно заключит: «Если эмигрантская литература дала Поплавского, то этого одного достаточно для ее оправдания на всех будущих судилищах». Молодой человек в рваной фуфайке на голый торс, неизменно носящий черные очки, представляется «Боксером», слагает стихи поразительной красоты, признанные мэтрами первой величины: Г. В. Адамовичем, В. Ф. Ходасевичем, Г. В. Ивановым и другими. Вечный обитатель монпарнасского кафе «Ротонда», в котором собирались нищенствующие интеллектуалы со всего света. Человек, способный поддержать дискуссию на любую тему. Отчасти, именно за эти неотъемлемые атрибуты его нарекли «Орфеем Монпарнаса».

Георгий Адамович, литературный критик, лично знакомый со многими выдающимися поэтами, отзывался о Поплавском следующим образом: «Он, прежде всего, был необычайно талантлив, – талантлив, как говорится, насквозь, "до мозга костей", в каждой случайно оброненной фразе, в каждой написанной строке. В характере его были большие недостатки, вернее – слабости. Но, даже видя и зная их, его, кажется, все любили, – именно за талантливость, за обаятельность талантливости, которой нельзя было сопротивляться. Он весь светился ею, казалось – излучал ее». К 32-м годам библиотека Поплавского насчитывала порядка 2000 книг, учитывая его крайне затруднительное финансовое положение, из-за которого он зачастую ходил в одной и той же потрепанной одежде: очевидно, что Поплавский был исключительно эрудирован для своего возраста. Интеллект поэта настолько будоражил людей, что даже после смерти Поплавского появлялись люди, называвшие себя его мистическими последователями.

Борис Поплавский вырос в интеллигентной семье. Мать, Софья Валентиновна Кохманская, и отец, Юлиан Игнатьевич, имели профессиональное музыкальное образование. Отец Бориса был одаренным пианистом, чей талант был замечен П. И. Чайковским, впоследствии взявшим его в ученики. Однако после женитьбы отец оставил карьеру профессионального музыканта и занялся коммерческой деятельностью. Мать Бориса была скрипачкой, имела тяжелый и властный характер, была увлечена эзотерико-философскими учениями, распространенными среди «передовых» кругов интеллигенции того времени, в том числе Рудольфом Штайнером и Еленой Блаватской (которая, по заверениям матери, приходилась им дальней родственницей).

Первые стихотворческие опыты Поплавского пришлись на возраст 13–14 лет, когда у его старшей сестры, Натальи, вышел первый и последний поэтический сборник «Стихи зеленой дамы». В то время Наталья Поплавская была заметной персоной среди московского поэтического авангарда, ее стихотворение «Ты едешь пьяная и очень бледная» ушло в народ и было исполнено Петром Лещенко в качестве романса. Подобным образом дело обстояло со стихотворениями «Попугай Флобер», исполненными Александром Вертинским. По заверениям Юлиана, отца Бориса Поплавского, который хоть и не был вовлечен в творчество сына, но трепетно хранил память о нем, именно успех старшей сестры на литературном поприще вдохновил юного Бориса на написание первых стихотворений.

Однако судьба Натальи Поплавской сложилась драматично. До эмиграции Наталья часто проводила время среди маргинальных элементов в районе Трубной площади, за которой в то время закрепилась дурная слава прибежища бандитов, наркоманов и сутенеров. Зачастую Борис и Наталья посещали эти «злачные места» вместе, что в дальнейшем сказалось на пристрастии Поплавского к наркотическим веществам.
В 1921 году Борис переехал вместе с отцом в Париж. Первое время они жили в бедной гостинице на улице Жакоб. Через некоторое время за ними последовали мать и сестра. Наталья не задержалась на новом месте и вскоре «уехала искать нового счастья»: «на Мадагаскар, оттуда в Африку, Индию, а потом внезапно умерла в Китае от крупозного воспаления легких» [2], подорвав здоровье, предположительно, употреблением опиума.

Говоря о становлении Бориса Поплавского как поэта, нельзя не упомянуть высказывание Адамовича: «Поплавский начал там, где Блок закончил», – в котором речь идет не столько о хронологической последовательности событий, но, скорее, о поэтической и онтологической преемственности. В цитате Адамовича кроется зловещая предрешенность. Александр Блок умирал в страшных муках, оказавшись практически наедине со смертельной болезнью (кроме того, за несколько дней до его смерти по Петербургу прошел слух, что Блок лишился разума). Именно в таком состоянии мрака и тревоги Борис Поплавский начинает свой творческий путь, сгущая материю, погружаясь на новый уровень тьмы. С одной стороны, он наследует музыкальность, общие мотивы, в какой-то степени интонацию стихов Блока, с другой – отходит от стройности и гармонии, присущих Блоку, экспериментирует со стихотворными размерами, под конец жизни практикует автоматическое письмо. В его строфах нередко фигурирует фонетическая дисгармония, не свойственная Блоку. Борис Поплавский говорит менее внятно, сюрреалистично, сновидчески-туманно, что идет вразрез с прямотой и ясностью символиста Блока.

Для примера приведем строки Поплавского:

«Смейся, плачь, целуй больные руки,
Превращайся в камень, лги, кради.
Всё здесь только соловьи разлуки,
И всему погибель впереди…» [3], –

и сравним их со строками из стихотворения А. Блока:

«Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!» [4]
.

Оба примера музыкально и эмоционально созвучны, оба предвещают злой рок. Однако встречающееся у Поплавского выражение «Смейся, плачь, целуй больные руки, / Превращайся в камень, лги, кради» разрушает цепь ясных образов. Череда эмоциональных состояний наталкивается на «живой камень», в результате чего возвышенное преобразуется в низменное – «лги, кради». В первых двух строках отражено духовное состояние. Читатель проделать путь от возвышенного к низменному, которое в последней строке обращается в прах, столкнувшись с неминуемой погибелью – «И всему погибель впереди». Это четверостишие Поплавского обращено к внутреннему миру, в то время как посыл Блока направлен вовне: «май», «белые ночи», «ворота» – он восторженно обращается к окружающему миру, о чем свидетельствуют восклицания в первых трех строках. Здесь отчасти прослеживаются стилистические различия между сюрреалистом Поплавским и символистом Блоком.

Для Бориса Поплавского характерно исследование темных глубин человеческой души. Он не гнушался мрачных образов, а про свое понимание красоты говорил следующее: «Платон был прав, когда хотел изгнать всех поэтов из своей республики, сейчас этого не понимают или считают блажью философа. Что, на первый взгляд, опасного в том, что кто-то умеет выражать себя в песнях? И сам Платон считал, что красота и добро это одно и то же. Но дело в том, что красота и поэзия – это вещи разные. Я ничего не говорю против отвлеченной, холодной античной красоты, в архитектуре, допустим. Но в стихах мы не можем не вскрывать, против своей воли, внутренний ужас нашего подсознания, всю эту борьбу, разочарования, колебания между огнем и холодом, то, что у других так запрятано, что они и не подозревают ни о чем, – разве что в ночных кошмарах, но кто их помнит при свете солнца?».

«Там все стало высоко и сине.
Беднякам бездомным снежный ад,
Где в витринах черных магазинов
Мертвецы веселые стоят», –

Это четверостишие из стихотворения Поплавского наглядно иллюстрирует описанную выше позицию.

Поэт бодрствовал преимущественно после заката. В ночные часы он гулял по улицам Парижа, наблюдал за прохожими и вдохновлялся обыденными вещами: трюками циркачей, игровыми автоматами, разговорами прохожих. Потом наступало время для творчества. Поплавский писал «на одном дыхании»: если он чувствовал вдохновение, то стихи рождались сами по себе. Он крайне редко возвращался к отдельным строкам или словам, пытаясь их заменить. Для него, скорее, было свойственно написать новый вариант строфы или целого стихотворения – такой подход также был свойственен Блоку. «На самом деле, он иногда до сорока раз переписывал одно стихотворение – не исправлял отдельных слов или строк, но все сплошь, от начала до конца», – так писал о Поплавском Татищев.

Невозможно изобразить жизнь поэта без упоминания монпарнасского кафе «Ротонда», центра притяжения литераторов и представителей живописи европейского авангарда. «За столиками Монпарнаса сидят люди, из которых многие днем не обедали, а вечером затрудняются спросить себе чашку кофе. На Монпарнасе порой сидят до утра, потому что ночевать негде», – так, по воспоминаниям современников, обстояло дело. Для Поплавского «Ротонда» стала местом, где он чувствовал себя своим: поэт мог находиться там всю ночь, заказав всего одну чашку кофе, дискутируя на вечные темы, участвуя в чтениях и, конечно же, ностальгируя. В свое время «Ротонду» посетили: В. Кандинский, Г. Иванов, А. Ахматова, Н. Гумилев, П. Пикассо, А. Модильяни, Ж. Кокто и многие другие. Иногда Поплавский вместе с друзьями, когда у кого-то имелись деньги, шел в пивную, а затем еще и еще в одну. Чем злачнее было заведение, чем хуже были обстоятельства, в которых он оказывался, тем гениальней были его творения. Зачастую вместе с ним путешествовал, записывая в блокнот изречения поэта, его ближайший друг, Николай Татищев. По словам окружения, в присутствии Поплавского люди моментально умнели. Когда народ, зараженный его харизмой, спрашивал о роде деятельности поэта, он отвечал им кратко: «занимаюсь метафизикой и боксом». Людей привлекало, что Поплавский, лишенный какого-либо страха, исследовал самые глубины жизни и человеческих душ, подобно Орфею, спустившемуся в ад.

Среди монпарнасской богемы Борис Поплавский стал ключевой фигурой, сочинив для этого общества своеобразный гимн, стихотворение «Черная мадонна». Приведем его целиком:

«Синевели дни, сиреневели,
Темные, прекрасные, пустые.
На трамваях люди соловели.
Наклоняли головы святые,

Головой счастливою качали.
Спал асфальт, где полдень наследил.
И казалось, в воздухе, в печали,
Поминутно поезд отходил.

Загалдит народное гулянье,
Фонари грошовые на нитках,
И на бедной, выбитой поляне
Умирать начнут кларнет и скрипка.

И еще раз, перед самым гробом,
Издадут, родят волшебный звук.
И заплачут музыканты в оба
Черным пивом из вспотевших рук.

И тогда проедет безучастно,
Разопрев и празднику не рада,
Кавалерия в мундирах красных,
Артиллерия назад с парада.

И к пыли, к одеколону, к поту,
К шуму вольтовой дуги над головой
Присоединится запах рвоты,
Фейерверка дым пороховой.

И услышит вдруг юнец надменный
С необъятным клёшем на штанах
Счастья краткий выстрел, лёт мгновенный,
Лета красный месяц на волнах.

Вдруг возникнет на устах тромбона
Визг шаров, крутящихся во мгле.
Дико вскрикнет черная Мадонна,
Руки разметав в смертельном сне.

И сквозь жар, ночной, священный, адный,
Сквозь лиловый дым, где пел кларнет,
Запорхает белый, беспощадный
Снег, идущий миллионы лет».

«Снег, идущий миллионы лет» – в поэзии Поплавского очень часто фигурирует образ снега, но что он значит? Почему снег в стихотворениях поэта так часто идет над Парижем? Для людей, оторванных от родины, в том числе для самого Поплавского, снег – это образ, отождествляющийся с Россией: она приходит снежной стихией к своим заблудившемся дочерям и сыновьям. Когда практически нищие русские иммигранты, завсегдатаи «Ротонды», слышали про «идущий снег», они воодушевлялись, произносили тосты, вспоминали Россию, которую некоторые из них застали лишь в детстве: так возникало эфемерное чувство единства c Родиной.

За свою творческую деятельность Поплавский испытал свои силы практически во всех современных литературных течениях. В данном случае, как и в большинстве его произведений, прослеживается преобладание сюрреализма в сочетании с экспрессионизмом. Мир, представленный в стихотворении, озарен внутренним светом, преобразован воображением автора: он не имеет ясности или выраженных границ, его составляющие текучи и зыбки.

Борис Поплавский стремился к достижению поэтического откровения. При помощи практик, ставящих человека на грань жизни и смерти, исследований надчеловеческого, он неуклонно приближался к неизведанному, все дальше отдаляясь от обывательского мира. В его дневниках встречаются записи: «Кажется, у меня открылось эфирное зрение», «Сегодня пережил иллюминацию», «Сегодня я познал космическую основу жизни», что свидетельствует о том, что Поплавский буквально жил метафизикой. Впрочем, как упоминалось ранее, на вопросы о своей деятельности он лаконично отвечал: «Занимаюсь метафизикой и боксом». В его репертуаре есть два стихотворения «Lumiere Astrale» и «Астральный мир», перекликающиеся с «астральным светом» из учения Елены Блаватской. В ходе бесед с Татищевым Поплавский упоминал, что на его творчество значительное влияние оказал Василий Розанов. «Позднее он изучает писания Св. Франциска, Св. Терезы, мистиков средневековья и особенно упорно – Шеллинга» [5]. В кругу, в котором общался Поплавский, не было более выдающегося исследователя религиозных, метафизических проблем, к которым он «пытался подыскать свой собственный ключ».

Возвращаясь к стихотворению, мы отчетливо видим излюбленную автором цветовую палитру – «Синевели дни, сиреневели», «Черное пиво», «Красные мундиры», «красный месяц», «черная Мадонна», «лиловый дым», «белый снег», – которая в контексте произведения передает мимолетные эмоции, что является одной из черт экспрессионизма. Борис Поплавский долгое время увлекался живописью, обучался ей в Берлине, что не могло не оставить отпечаток на его стихотворениях. Зачастую создается впечатление, будто бы он и вовсе не пишет, а вырисовывает словами свои произведения. «В своих мечтах он видит себя скорее художником, чем поэтом», – писал Вадим Крейд о Поплавском [6].

В свою очередь, Юрий Иваск писал следующее о литературном стиле Поплавского: «Нельзя сомневаться в том, что Поплавский испытал влияние и Бодлера, и "Проклятых поэтов" Франции. Его иногда называли русским Рембо. Можно назвать его и русским "модернистом", близким французским сюрреалистам. Но есть и отличие: эмоциональность чужда "модерну" XX века, правда, не Аполлинеру, а у Поплавского была жалость – очень русская, роднившая его с Достоевским "Бедных людей", а в поэзии с Иннокентием Анненским».

Центральным образом в данном произведении, к которому тяготеют описательные эпизоды, служит «Черная Мадонна». В католическом религиозном искусстве встречаются иконы, изображающие Деву Марию с ликом темного оттенка, самой известной из которых является Ченстоховская икона Божией Матери. Черный цвет выбран не случайно, о чем свидетельствует факт, что им покрыты лишь лицо и кисти Богоматери, однако о причинах использования такого приема ведутся споры и по сей день. Осознанно или неосознанно, но Борис Поплавский выбирает именно этот образ в качестве ключевого, помещая его в название стихотворения. Свою главную, единственную тему жизни Поплавский обозначал как «роман с Богом». В его дневниках часто фигурируют записи, связанные с молитвой, например «лег спать, не помолившись, как скот», «молился», «все считают, что я сплю, а я молюсь, так иногда целый день подряд, в то время как родные с осуждением проходят мимо моего дивана» и другие. В своем романе «Аполлон Безобразов» Поплавский от лица alter ego произносит «Я сутулился, и вся моя внешность носила выражение какой-то трансцендентальной униженности, которую я не мог сбросить с себя, как накожную болезнь» [7]. О чем это может говорить? Поэт ощущал, что по ту сторону чувственного мира он заведомо принижен, и то, что происходит в материальном мире, есть суть этого состояния. «Аполлон Безобразов» был одним из последних творений Поплавского при жизни, именно он во многом раскрывает Поплавского как поэта, ставящего духовные поиски в центр внимания.

8 октября 1935 года Борис Поплавский умер вследствие отравления. Он отправился в тот загадочный, вечный сон, предчувствие которого не покидало его на протяжении всей жизни. Версии по поводу того, как именно это произошло, расходятся. Одна из них гласит, что Поплавский вместе с гостями был приглашен на вечеринку, однако никто, кроме него, не явился. Хозяин, по сведеньям газет, не был идентифицирован, другие же источники утверждают, что им был некий Сергей Ярхо, который задумал самоубийство, но боялся уходить из жизни один, поэтому решил взять попутчика – Бориса Поплавского, «Орфея Монпарнаса». Знал ли Поплавский, что принимает смертельный яд, или не знал – вопрос открытый, но когда-то он написал следующие пророческие строчки:

«Прощай, эпическая жизнь,

Ночь салютует неизвестным флагом,

И в пальцах неудачника дрожит

Газета мира с траурным аншлагом».

Его смерть взбудоражила общество. На могилу Поплавского был возложен венок, купленный за весьма большие деньги, на которые он не мог рассчитывать при жизни. Его попытки заработать на творчестве зачастую обрывались на встречах с заинтересованными людьми, с которыми у него тут же возникали конфликты, иногда доходившие до драк. Последние годы Поплавский испытывал: «…подлинную, настоящую нищету, о которой понятия не имеет старшее поколение», как писал Ходасевич, сравнивая финансовое положение иммигрантов молодого поколения со старшим. Многие литераторы, знавшие Поплавского лично, напишут свои очерки, в которых будут сокрушаться, что утратили великого поэта, восторгаться его гением – или же рассуждать о том, как могли бы воспрепятствовать его скоропостижному уходу. Однако, Поплавский с самого начала жил между двух миров, являясь проводником между ними.

Использованная литература

  1. Луи А., Иванов Г.: «Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников» 1993, изд. Logos, Голубой Всадник
  2. Поплавский Б. Стихотворения. – Томск: Водолей, 1997
  3. Крейд В. Борис Поплавский и его проза. // Юность, №428, 1991, С.1 – 6
  4. Крейд В. Борис Поплавский. Неизвестные стихотворения. // Звезда, №7, 1993, С. 112
  5. Ходасевич В. Ф. О смерти Поплавского. // Возрождение, 17 октября, 1935г
  6. Поплавский Б. «Аполлон Безобразов», изд. Свое издательство, 2010г
  7. Поплавский Б. Неизданное. Дневники. Статьи. Письма. М.
  8. Адамович Г. Памяти Поплавского. Последние новости. 1935. 17 окт.
  9. Менегальдо Е. Борис Поплавский – от футуризма к сюрреализму // Поплавский Б. Автоматические стихи М.1999