Битва за космос в евразийской философии

04.01.2021

Статус космоса в евразийском мировоззрении

Евразийцы никогда не были материалистами. Уже поэтому они находились в оппозиции основным направлениям современной науки. При этом для них важно было не просто утвердить приоритет вечных начал – принципов, откуда главный евразийский тезис об идеократии, идее-правительнице, власти идей, но настоять на том, чтобы весь мир, вся действительность – от политики до экономики, от религии до науки – была пронизана идеями.

П. Н. Савицкий настаивал на таком концепте, как «месторазвитие». «Месторазвитие» – сочетание физического пространства и последовательности исторических смыслов, событий. Территория здесь неразрывно связана с историей, а история есть, в свою очередь, последовательность идей, обнаруживающая единый образ монументальной вечности, развертывающейся через человечество и его духовный путь по времени.

Этим и определяется евразийское понимание космоса. Евразийский космос – обобщающая территория месторазвития духа, то есть духовный порядок, пронизывающий все уровни реальности: тонкие и грубые, душевные и телесные, социальные и природные. Евразийский космос пронизан тонкими траекториями, по которым движутся огненные вечные идеи, крылатые смыслы. И прочтение этих траекторий, выявление их из сокрытия, извлечение из телесной плазмы разрозненных фактов и явлений смысловых комплексов и есть цель жизни, задача человечества.

Космос для евразийцев – понятие внутреннее. Он открывается не через расширение, а скорее, напротив, через погружение вовнутрь, через концентрацию на скрытых аспектах той действительности, которая дана здесь и сейчас. Космическое сознание развертывается не вширь, а вглубь, внутрь человеческого субъекта. Именно нахождение субъекта в той или иной точке мира и делает эту точку «месторазвитием». Сам греческий термин κόσμος означает «порядок», «структуру», «организованное и упорядоченное целое». Космос находится в становлении, в развитии, становясь все более и более самим собой.

Мир как таковой, как простая фактичность окружающего, еще не космос. Мир только должен стать космосом. И это происходит не само по себе. Мир превращается в космос благодаря субъекту, носителю ума и духа. Только тогда, когда в мире фиксируется мыслящее присутствие, этот мир и превращается в «месторазвитие». И дальше, как только оба полюса – субъектный и объектный – установлены, они движутся в неразрывной паре, образуя особое умное поле бытия.

Снова подчеркнем: евразийцы категорически не приемлют материализм. А значит, человек не есть простое отражение внешнего мира. Не он создается природой, напротив, дух и природа в тесном взаимодействии, а иногда и в диалектическом противостоянии, совместно конституируют космос. Космос невозможен без природы, но он невозможен и без человека. Он всегда сущностно двухполярен, и полюса переплетены друг с другом сложной сетью взаимоотношений.

Эта драматическая взаимосвязь и развертывается как история – не просто история субъекта, а история субъекта, взаимодействующего с объектом. Космос, таким образом, живое существо. В каком-то смысле, он и есть история. Не просто ее фон или декорация, не сам объект, а субъект-объектный синтез.

Русский космос

Из такого философского анализа становятся понятными все остальные – прикладные – аспекты евразийского мировоззрения. Когда евразийцы настаивают на том, что Россия является не просто государством, не просто страной, а русские не просто одним из периферийных европейских обществ, они опираются именно на свое глубинное понимание космического измерения бытия.

Русские суть субъект. Но этот субъект помещен не в пустоту (в действительности пустоты не существует), но на особую экзистенциальную территорию, сотканную прежде всего из идей, смыслов и событий, но подчас обернутых в оболочку ландшафта, пейзажа, природной среды. Русская земля, как и русский мир, составляют объектный полюс русского космоса, поскольку сущностью его являются именно идеи.

А другой полюс русского космоса – русский человек. Русский космос включает в себя оба полюса – если мы вычтем любой из них, мы тут же разрушим живое световое смысловое единство, единство святой сакральной Руси.

Русский мир есть «месторазвитие» русского космоса. Поэтому он включает в себя пространство и время, географию и историю. Разделить русских людей и русскую природу невозможно, так как они вместе составляют нечто цельное – единый духовно‑телесный ансамбль.

С этой позиции евразийцы рассматривали главный элементы своей философии: Россия-Евразия и есть «месторазвитие», то есть прямое и вполне конкретное выражение «русского космоса». При этом евразийцы настаивали, что интерпретация этого космоса, его изучение, его проживание и его познание требуют наличия именно русского субъекта. Если мы будем изучать русский ландшафт с позиций немца, француза, англичанина, шире – любого европейца, сам объект исследования необратимо изменится. Исчезнет его космическая составляющая. Объект оторвется от субъекта и утратит свой смысл, свое значение, свое идейное наполнение.

Точно также происходит, если иностранцы попробуют построить модель русской истории: они увидят в ней только те события, которые что-то значит для их субъектности, для критериев и оценок европейского космоса. Но для евразийцев, как ранее для славянофилов или Н. Я. Данилевского, было очевидно, что цивилизации или культурно‑исторические типы многообразны и не могут быть сведены к какой-то одной нормативной модели. Поэтому они и настаивали на том, что Россия есть «континент», особый мир, отельная цивилизация. Иными словами, мировоззрение евразийцев строится на признании «космического плюрализма».

На трудном пути к универсуму

Здесь может встать теоретический вопрос. Евразийство, в таком случае, строится на принципе относительности: и если существует множество космосов, то речь идет о своего рода культурном субъективизме? Но не является ли стремление к утверждению единого космоса глубинной волей человечества к высшей истине?

На это можно ответить следующее. Космический плюрализм отнюдь не исключает единого космоса. Но такой космос не может быть получен как простая сумма «локальных космосов», и, тем более, не следует принимать за нечто всеобщее и универсальное то, как понимает космос какая-то одна из цивилизаций, навязывая другим опыт осмысления своего собственного «месторазвития».

Космос – чрезвычайно тонкое понятие. Мы приближаемся к нему по пути внутрь нас, в область ума, души и духа. Именно там в центре субъектности, причем всегда конкретной, всегда связанной именно с данным окружающим его объектным миром, и хранится ключ к схватыванию целого. Не расширение вовне, не диалог с другими космосами, не механическое сложение локальных представлений, но погружение к световому ядру Идеи – России как Идеи, Европы как Идеи, Китая как Идеи и т. д. – приближает нас к общей истине.

Если каждый идет вглубь своего собственного космоса, он приближается к общему – скрытому, «апофатическому» – истоку субъекта и объекта как таковых. Иными словами, русский становится всечеловеком по мере того, как он становится все более и более русским, а не наоборот, не утрачивая своей русскости в обмен на нечто формально и внешне заимствованное у других народов и культур. Тоже можно сказать и о представителе любого другого космоса.

Но наличие этого сверхкосмического единства не может быть заведомой данностью. Это надо пройти на практике. Весь путь. Можно надеяться, что там, в конце пути к самому себе, в своих космических корнях человек достигнет общего ядра человечества, то есть матрицу космоса как такового, его тайный центр. Но это нельзя утверждать заранее и, тем более, ошибочно подменять конкретный опыт отдельной культуры, заранее выставляя его как нечто всеобщее и универсальное.

Потому евразийское отношение к плюральности космосов не представляет собой релятивизма. Это лишь ответственное и основанное на глубоком уважении к различиям всех культур и обществ отношение тех, кто стремится к универсальности, но идет по этому пути честно, открыто и последовательно, всячески избегая принимать желаемое за действительное.

Философ Мартин Хайдеггер говорил: «вопрос о том, существует ли единый Бог или нет, надо предоставить решать самим богам». Только те, кто дошли до сердцевины своего космоса, могут вынести весомое и основательное суждение относительно всеобщего. Прекрасна воля к всечеловеку, но она не может быть реализована без важнейшего необходимого и предварительного этапа становления совершенным русским – всерусским – человеком. Движение в каком-то ином направлении лишь отдалит нас от поставленной цели.

Отрицание национализма

Космос не один, космосов много. И русский космос может быть познан, расшифрован и утвержден только русским субъектом, неотъемлемой частью которого он является. В этом нет никакого «национализма». Евразийцы признавали «космический плюрализм» не только в отношении русских, но и в отношении других культур и цивилизаций. Более того, сам русский космос не был для них монолитом со строгой этнокультурной доминантой.

Особенность России-Евразии в том, что она включает в свой континентальный космос множество отдельных галактик, созвездий, солнечных систем и планетарных ансамблей. Н. Трубецкой называл это не слишком удачным термином «общеевразийский национализм», который означал в его интерпретации именно многоуровневую гармонию этнических констелляций в общих границах единой евразийской космической системы.

Упоминание «нации», политического концепта, основанного на индивидуальной идентичности и заимствованного из исторического опыта буржуазной Европы Нового времени, искажает мысль Трубецкого, который имел в виду как раз гармонию культурных констелляций, а не механическое объединение граждан в навязанной сверху политической системе.

Евразия есть космос космосов. Но при этом она не претендует на всеобщность, так как за пределами евразийского космоса существуют другие космосы – другие цивилизации: европейская, китайская, исламская, индийская и т. д.

У всех свое «месторазвитие», у всех своя модель и свой рисунок сочетания субъекта и объекта, человеческой мысли и окружающего ландшафта. И большинство исторических цивилизаций, даже будучи убежденными в своей универсальности, по факту допускали за своими пределами – другое, то есть другой мир, другой космос, более или менее известный: подчас враждебный, подчас экзотически притягательный, подчас безразличный.

Лишь Европа Нового времени, став на путь технического прогресса, атеизма, секуляризма и материалистической науки, нарушила этот доколумбовый баланс цивилизаций, который может быть назван эпохой Империй. Именно Империи представляли собой политическое выражение того космического единства, о котором учили евразийцы. Реформация и Просвещение начали войну с самим принципом Империи и постепенно разрушили эти космические структуры, соединенные чаще всего религиозными, духовным и небесными началами; разрушили вначале на самом Западе, а затем и на Востоке, а также в других частях Света.

Так колонизация стала процессом уничтожения «космического плюрализма». Европейцы в Новое время насилием и обманом стали устанавливать в человечестве веру в то, что только этот научно-материалистический космос, описанный и исследуемый современной западной наукой, есть истина в последней инстанции. А все остальные представления, построенные иначе, нежели рациональная западная философия Нового времени и выведенная из нее наука, являются «мифами», «заблуждениями» и «предрассудками».

Запад в Новое время принялся «расколдовывать мир» (М. Вебер), то есть отделять субъект от объекта, а значит уничтожать тонкую диалектическую связь космоса, разрушавшегося от такого противоестественного расщепления. Так Запад – его наука, его политика, его философия, его экономика, его техника – стал угрозой для всего человечества. Куда бы на приходил Запад – или как колониальная администрация или как предмет для подражания в науке, политике, общественной жизни, культуры и искусстве – происходило расщепление космоса (на субъект и объект), а следовательно, упразднение космоса.

Больше нельзя было говорить о «Святой Руси» или «русском мире». Империя, религия, традиция, предания, идентичность стали отрицательными понятиями. И лишь естественно-научные концепции, отражающие историю – само «месторазвитие» – Западной Европы Нового времени, считались заслуживающими доверия и критериями прогресса.

Против этой колониальной стратегии современного Запада и выступили евразийцы. Не просто Запад, а именно современный материалистический атеистический секулярный Запад стал в их глазах главным вызовом и даже главным врагом. И самое страшное в этом враге было не столько, что он отвергает «русский космос», а навязывает нам свой собственный – европейский. Это было бы полбеды (хотя тоже ничего хорошего). Но все обстояло еще более сурово: современный Запад стремился уничтожить космос как таковой, упразднить само субъект-объектное единство человека и мира, диалектическую гармонию ума и тела.

И это затрагивало не только русских – как объект постоянных исторических притязаний со стороны Запада. Современная западная цивилизация Нового времени уничтожила и свой собственный греко-римский, а позднее Средневековый космос и выкорчевывала космическое самосознание у всех народов, которые принудительно или добровольно оказывались под его влиянием. Эту идею последовательно проводит в своем программном труде «Европа и человечество», положившем начало евразийскому движению в целом, и сам Н. Трубецкой.

Современный Запад не просто одна из цивилизаций, это историческая аномалия, результат духовной – космической – катастрофы. Такой Запад – гносеологический и онтологический вирус. Он сам построил противоестественную техническую цивилизацию, отвергающую свои истоки, и стремится проделать то же самое с остальными народами.

Следовательно, чтобы противостоять ему, недостаточно защищать только один мир – один космос – пусть даже такой большой и многомерный, как русский, евразийский. Необходимо, считает Трубецкой, образовать единый фронт всех традиционных цивилизаций, которые в едином строю будут отстаивать против современного Запада каждый свой космос, непохожий ни на какой другой и понятный только этой цивилизации, этой культуре, этому народу, этой религии.

Евразийство, таким образом, с самого момента своего возникновения было не просто апологией русского космоса, но и призывом к космическому альянсу народов и цивилизаций против агрессивной чумы антикосмического западного Модерна.

Космос, но не космизм

Представление о космосе лежит в самом ядре евразийской философии. Это станет особенно очевидно, если мы учтем тот раскол, который произошел среди первых евразийцев в конце 20-х годов, когда Парижское крыло открыто взяло на вооружение философию русского космизма Н. Федорова. Это вызвало отторжение со стороны основателей и главных теоретиков евразийства Трубецкого и Савицкого. И хотя в спорах двух фракций преобладали политические мотивы и особенно отношение к СССР, с которым Парижские евразийцы стремились соединиться на условиях большевиков, показательна философская подоплека это печального «кламарского раскола».

Для «русского космизма» было характерно смешение субъекта с объектом, признание определенных сторон материалистической науки и искусственное сочетание её со своеобразно понятым христианством, далеким от ортодоксии. Неудивительно, что многие русские космисты – такие как Андрей Платонов или Мариэтта Шагинян – изначально примкнули к большевикам, не видя в материализме, атеизме и прогрессизме ничего противоестественного и неприемлемого.

Для глубоких православных интеллектуалов и философов Трубецкого, Савицкого и близких к ним евразийцев первой волны такое отношение было невозможно. Космос евразийцев, будучи исполненным смыслов и пронизанный идеями, мыслился несопоставимым:

  • с выкладками материалистической науки, с атомизмом и технократией (в духе мечтаний Федорова об управлении природными явлениями);
  • с темными мечтами о воскрешении мертвых с помощью научных технологий;
  • с вольным – подчас чисто еретическим – толкованием христианской догматики,
  • с экзальтированным упоением природой;
  • с апологией большевистского фанатизма в отношении общества, религии и природы.

Космос ортодоксального евразийства не имеет ничего общего с космизмом. Это совершенно иной космос – структурированный как язык (неслучайно Трубецкой был лингвистом мирового уровня) и проявляющийся в истории (историческую линию в евразийстве развивали историк Г. Вернадский и философ Л. П. Карсавин). Евразийский космос представляет собой скорее экзистенциальный горизонт с четко выраженной субъектной вертикалью, с ясным умом, опирающимся на платоническую иерархию идей и полноценное ортодоксальное христианское мировоззрение.

В этом изначальные евразийцы были прямыми наследниками русских славянофилов. Среди них мы не видим и намека на экзальтированную одержимость «натурализмом» и, тем более, техническим прогрессом, в котором выражается как раз антикосмический удар западно-европейского Модерна. Русский космос евразийцев онтологически резко отличается от русского космизма, и тот же «кламарский раскол» только подчеркнул это еще более ярко.

Космос в неоевразийстве: судьба великого сердца

 Остается затронуть тему о статусе космоса в неоевразийстве. Неоевразийство существенно расширило философский аппарат евразийства во многих направлениях. Мы рассмотрим сейчас лишь те, которые напрямую касаются евразийского понимания космоса.

Прежде всего, происходит сближение евразийства с платонизмом. Прямое обращение к Платону, платонизму и неоплатонизму, в том числе к христианскому платонизму в Западной и Восточной Церквях, качественно обогащает евразийскую философию, подводя онтологическое основание под теорию евразийской идеократии. Стоит только расшифровать типично евразийский тезис об Идее-Правительнице в контексте полноценного – не затронутого Западным Модерном – платонизма, она открывает весь свой глубинный потенциал.

Это же касается тезиса о «евразийском отборе», необходимом для формирования евразийской элиты, и о вертикальной организации общества. Все это – прямое приложение принципов «Государства» Платона, во главе которого стоят философы, руководствующиеся в своем правлении светом Идей. Так политика приобретает смысл построения на земле аналога небесного государства вечности, что отсылает нас к христианской эсхатологии – нисхождению Небесного Иерусалима – и основаниям византийской теории симфонии властей.

Власть должна быть сакральной. Государство должно быть отражением вечного архетипа. Правящий класс должен состоять из идеалистов и аскетов, преданных своему Отечеству и народу именно в силу того, что они, в свою очередь, являются носителями священной миссии.

В платонизме космос играет важную роль как образ божественной Идеи и как живое священное существо. Поэтому русский космос мыслится неоевразийцами как живой образ Русской Идеи, являющейся высшим ориентиром русского субъекта, русской политики, русской государственности, русского общества. А также ориентиром для проникновенного отношения к русской природе, к русскому миру, который отнюдь не сводится к прагматическому измерению природных ресурсов или экономического потенциала.

Космос в одном из значений можно понять как «красоту», и в таком случае формулу Ф. М. Достоевского «красота спасет мир» можно перефразировать: «русский космос спасет мир».

Еще одной чертой неоевразийства является обращение к традиционализму (Р. Генон, Ю. Эвола, М. Элиаде) как философскому обоснованию традиционного общества и всеобъемлющей критики европейского Модерна. Традиционализм вводит понятие сакрального как центра общественного устройства. Сакральность должна определять не только религию, но и политику, хозяйство, быт, отношение к природе.

Это предопределяет и интерпретацию космоса. Космос – это область сакральных стихий, могуществ, сил. С ним нельзя взаимодействовать как с отчужденным бездушным материалом. Космос – это территория священного, и именно на этом надо строить отношение и к русской земле, и к государству, и к природе.

И наконец, геополитика. Неоевразийство осмысляет географию России как космическое избранничество. В геополитике именно Россия играет роль Heartlandа, «сердечной земли», то есть главного полюса «цивилизации Суши» и «оси мировой истории» (согласно основателю геополитики Х. Макиндеру). Само понятие Евразии включает в себя идею синтеза Востока и Запада, Европы и Азии, ту точку, где антагонистические силы сакральной географии могут и должны найти равновесие.

Геополитика в сочетании с сакральной географией и неплатонической топологией (в духе комментариев Прокла к истории об Атлантиде из «Крития» и «Государства» Платона) придают «русскому миру», «русскому космосу» еще одно измерение: это не просто один из миров, но тот мир, которому суждено стать важнейшим пространством мировом истории, где столкнутся исторические антитезы, а судьба человечества достигнет своей кульминации.

В этом и состоит русская миссия, судьба всего «русского космоса» – включая его субъекты (людей, государство, общество, культуру) и его объекты (природу, территорию, стихии, бесчисленные виды и формы жизни, включенные в изобилие русского мира).