Андрей Белый: великий теург

10.06.2022

Поэзию Серебряного века невозможно представить без символистов, последние же бессмысленны без философии Владимира Соловьева. Идея всеединства и софиология стали той питательной почвой для русской мысли и литературы, из которой произросли наиболее глубокие и значительные произведения. Их авторов разделяло множество противоречий, сами они в собственных религиозных и мировоззренческих исканиях подчас приходили к противоречивым выводам, однако главным стержнем их творчества всегда оставался певец «начал цельного знания».

 В чем заключался пафос его философского прозрения? Почему именно Владимир Соловьев стал тем знаменем, вокруг которого сплотились наиболее выдающиеся мыслители и поэты? Для ответа на этот вопрос кратко раскроем саму суть его учения.

XIX век подарил миру наиболее выдающихся представителей идеализма (Шеллинг, Гегель), материализма (Маркс), во весь голос начинал заявлять о себе экзистенциализм (Кьеркегор). Все эти направления стремились к крайнему обособлению, ни о каком синтезе между ними говорить было в принципе невозможно. Однако потомок первого русского философа Григория Сковороды поставил перед собой дерзкую задачу – сформировать учение, способное снять все эти противоречия.

Ядром системы Владимира Соловьева является идея всеединства, рассматривавшая все мироздание как единое целое, где все элементы взаимосвязаны друг с другом, а любое дробление по сути своей условно. Подлинное познание мира возможно лишь как познание целого во всей его совокупности, поэтому как рационализм, так и эмпиризм суть лишь отвлеченные начала, содержащие лишь частичку истины. Чтобы узреть последнюю, необходим синтез религии, разума и опыта, которые не враждебны друг другу, а наоборот, являют собой разные ступени созерцания мира.

Хотя Владимир Соловьев и позиционировал (вполне искренне) себя в качестве прогрессиста (ибо, с его точки зрения, достигнуть указанного синтеза возможно лишь после того, как сфера познания обособится от другой и достигнет собственного предела), однако в основе своей его философия носила традиционалистский пафос. Мыслитель вольно или невольно стремился к восстановлению целостной картины мира, которая была так естественна для античности и для христианства. Некогда к этому призвали славянофилы в лице И. В. Киреевского, обвинившего Европу в узком рационализме: он грезил о том, что однажды Россия сможет явить народам новую философию, которая сумеет примирить последние открытия и христианскую веру. Потом эту мысль перехватил Владимир Соловьев, который хотя славянофилом и не был, однако же разделял их мечту о всемирном призвании русского народа. Несмотря на явные глубокие противоречия, цель у обоих была одна – победа над модернистским мировоззрением, превратившем Космос в скопление механически связанных деталей и законов, где субъект вечно враждует с объектом, разум с опытом, религия с наукой.

Владимиру Соловьеву явно не подходил XIX век, ибо последнему была совершенно чуждо целостное мировоззрение Средневековья. Однако в России его учение никого не оставило равнодушным, подчас его покровительства искали даже те мыслители, которые не разделяли всех положений идеи всеединства (К. Н. Леонтьев).

Как уже было указано выше, символизм Серебряного века не смог состояться без философии Соловьева, которая воспринимала мир как единое целое, воспринимающее в себя божественные идеи, но и в то же время как тайну, которая раскроет себя лишь тонко чувствующему мистику («Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами – Только отблеск, только тени От незримого очами?»). Однако сам мыслитель изначально не принял своих новоявленных учеников. В статье «Русские символисты» В. С. Соловьев подверг их критике за написание «бессмысленных», с его точки зрения, стихотворений, которые больше походили на «... искусственные словосочетания, рассчитанные только на внешний эффект и на решительный отход от банальных приемов традиционной поэзии»[1].

Однако все эти перипетии не помешали символизму перехватить знамя философии всеединства. Его идейное ядро заключалось в принципиальном неприятии материализма, позитивизма и прочих атрибутов модернистской цивилизации. Мир для символистов – это земное отражение божественной реальности, а путь к последней возможен через созерцание и умозрение явлений, которые несут в себе энергию смысла.

Наше небольшое исследование посвящено одному из наиболее выдающихся деятелей русского символизма – Андрею Белому. Как мы покажем ниже, его поэзия вобрала в себя множество различных влияний, среди которых уже упомянутый Владимир Соловьев, несовместимый с ним Фридрих Ницше и Рудольф Штейнер с его идеей антропософии.

Самый первый сборник Андрея Белого – «Золото в лазури» – являет собой важнейшие философские интуиции автора. Сам по себе он наполнен мощными солярными образами, которые захватывают читателя и переносят его из механистического XX века в совершенно другой мир, наполненный древними мифическими персонажами (великаны, гномы, кентавры). Последние – не какие-то мертвые аллегории, а самая что ни на есть жизнь, сокрытая от современников пеленой рационализма:

«О где ты, кентавр, мой исчезнувший брат –

С тобой, лишь с тобою я встретиться рад!..

Напрасен призыв одичалой души:

Ведь ты не придешь из сосновой глуши».

И тени сгустились... И тени прошли...

Блеснуло кровавое пламя вдали...

Со светочем кто-то на слезы бежал,

копытами землю сырую взрывал.

...

«Здорово, товарищ... Я слышал твой зов...

К тебе я примчался из бездны веков»[2].

Для них – великанов, фавнов, кентавров – поэт не является чужим, по сути именно этот мир он и ощущает по-настоящему своим. Мир, где герои бросают вызов року ради созидания Добра и Красоты, ради раскрытия прекрасной утопии, о которой грезил Владимир Соловьев:

…«За солнцем, за солнцем, свободу любя,

умчимся в эфир

 голубой!..»[3].

Однако влияние Владимира Соловьева в этом сборнике совмещено с явными ницшеанскими мотивами. Андрей Белый по-своему осмысляет и освещает идею сверхчеловека: здесь он теург и творец, который ради созидания нового мира отправляется за золотым руном. «Можно всегда быть аргонавтом: можно на заре обрезать солнечные лучи и сшить из них броненосец – броненосец из солнечных струй. Это и будет корабль Арго; он понесется к золотому щиту Вечности – к солнцу – золотому руну»[4], – отметит сам Андрей Белый в письме к В. Брюсову.

Однако уже следующий сборник «Пепел» изображает принципиально новую картину. «Золото в лазури» – это прозрения юноши, вдохновленного эсхатологическими надеждами, взыскующего солнечных олимпийских образов. Однако этот сборник, по меткому выражению автора, перегорел в «Пепел»[5], который явил собой плод тяжелого творческого кризиса и личных переживаний от социальных потрясений (революция 1905 года).

Уже в самом начале Андрей Белый провоцирует публику обращением к поэзии Некрасова, призванным показать пессимистический взгляд поэта, его разочарование и попытку уйти от прежних «грез». Однако в предисловии Андрей Белый подчеркнет, что основные ценности художника, которые ведут последнего по стезе искусства, не подвержены изменению, лишь их форма может периодически претерпевать перемены. Красивые романтические образы, привлекающие читателя, ничуть не выше обычных бытовых явлений, ибо и то, и другое – символы. Но поэт порождает их в тот момент, когда являет через собственные художественные переживания волю долга, волю ценностей, которым он служит.

Это значит, что Андрей Белый больше не может как прежде любоваться мифическими картинами прошлого и изображать перед читателями пленявшие его прежде романтические образы. Но в главном поэт себе не изменил: как прежде, так и сейчас, он остается символистом, более того, любой настоящий художник для него – это именно символист.

«Пепел» выражает в себе скорбь по медленно умирающей России. Капитализм убивал патриархальную культуру и разрывал естественные связи между людьми и сословиями. Буржуазный человек остался наедине с самим собой, будучи не способен ни от кого ожидать не то что помощи, но и понимания. Особенно пострадал крестьянский мир, в котором ранее видели самую основу русского бытия. На него с надеждой смотрели как консерваторы (крестьянин – основной носитель Традиции), так и народники (община как подготовка к социализму), но все это осталось в XIX веке. Сегодня сельский мир вымирает под давлением кулаков, мужик же превращается в «деревенский пролетариат», не имеющий ни корней, ни почвы. О каких эсхатологических мечтах можно всерьез говорить, когда происходит такое?

Мотивы скорби об уходящем прошлом встречаются и в первом сборнике (раздел «Прежде и теперь»), но в «Пепле» грусть поэта об утраченной целостности и о разрастании «капиталистического бреда» достигает своего апогея:

Довольно: не жди, не надейся –

Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся

За годом мучительный год!

...

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя![6]

Здесь господствуют серые либо темные тона, в каждом стихотворении чувствуется дух одиночества, отчуждения, заброшенности. Россия ускользает, ее пространства превращаются в пустыню, над которой застыл вечный ноябрь, по ее землям скитаются бродяги и нищие, чье положение уже никогда не изменится. Это эпитафия мечтам консерваторов и народников, ибо нет более того народа, на который они рассчитывали и на который возлагали надежды. Остался лишь обезземеленный батрак, силой вырванный из прежнего патриархального мира. Те же чувства тоски и безысходности гложут самого поэта:

Привязанность, молодость, дружба

Промчались: развеялись сном.

Один. Многолетняя служба

Мне душу сдавила ярмом[7].

Следующий сборник «Урна» также стал попыткой пересмотра творческого опыта «Золота в лазури». Здесь Андрей Белый отказывается от своих прежних экспериментов, связанных со стихосложением. Теперь он обращается к классическим образцам русской поэзии – А.С. Пушкину, Г. Р. Державину, М. В. Ломоносову. Сами стихотворения стали более выдержанными и аскетичными, прежние пышные и кричащие о себе образы не видны совсем. Изменился и философский настрой самого поэта: теперь вместо Владимира Соловьева в его произведениях фигурируют Кант и неокантианцы, которые подчас воспринимаются в ироничном ключе:

Уж год таскается за мной

Повсюду марбургский философ.

Мой ум он топит в мгле ночной

Метафизических вопросов.

...

«Жизнь, – шепчет он, остановясь

Средь зеленеющих могилок, –

Метафизическая связь

Трансцендентальных предпосылок»[8].

Но в предисловии к сборнику автор отмечает, что он не отрекается полностью от своих первых произведений, просто для торжества представленных в них идей еще не настало время. Поэту нужно было пройти очищение, сжечь себя и отправить пепел своего ветхого существа в урну, чтобы стать достойным изначального замысла. Эсхатологической утопии должна предшествовать катастрофа, сметающая прежний мир, только так можно вернуться к изначальному райскому состоянию. Так Андрей Белый воспринимал собственный творческий путь.

  Однако последующие события невозможно назвать очищением. Склонный к оккультизму и мистике (подчас низкопробной) Андрей Белый в 1912 году увлекся антропософией Штайнера, следующий его поэтический сборник «Звезда» несет на себе отпечаток этого учения.

В чем суть этой доктрины? Штайнер предпринял попытку объединить оккультизм и науку, которые, по мнению последнего, должны дополнять друг друга. Для привлечения внимания современников последователи антропософии подчеркивали, что собственные выводы, в том числе и о духовном мире, они намерены излагать в виде гипотез, нуждающихся в проверке. Человек, согласно этому учению, рассматривается как единство материальных и нематериальных начал, причем последнее еще ждут своего раскрытия. Штайнер также выдвигал проект социальных реформ, целью которых было формирование свободных ассоциаций в качестве основной формы человеческого общежития, их руководящие принципы – это, естественно, «свобода», «равенство», «братство». Внешне все это напоминало философию Владимира Соловьева, неудивительно, что антропософия привлекла внимание Андрея Белого. Однако на деле последняя представляла собой очередную моду на оккультизм, которая была призвана удовлетворить интерес публики ко всему таинственному. Учение Соловьева, не смотря на отдельные недостатки и просчеты, было цельным. Да, оно искало нечто общее и для идеализма, и для позитивизма, но в основе своей оно несло принцип, который позволял такому синтезу состояться – идею всеединства. Штайнер же создал доктрину, искусственно совмещавшую в себе взаимоисключающие положения. Наконец, Владимир Соловьев немыслим вне христианской традиции, поэтому, несмотря на интерес к различным мистическим учениям, он критиковал заблуждения своего времени – например, теософизм.

Однако на момент 10-х годов XX века Андрей Белый увидел в антропософии новый источник как поэтического, так и философского вдохновения. Более того, знакомство с ней возвращает поэта к прежним философским авторитетам:

Взлетаем над обманами песков,

Блистаем над туманами пустыни...

Антропософия, Владимир Соловьев

И Фридрих Ницше – связаны: отныне...[9]

Сбылась юношеская мечта Андрея Белого: ему казалось, что он нашел способ объединить своих главных учителей, между которыми объективно было мало общего. Один защищал идеалы Истины, Добра и Красоты, воспринятые им как неизменная основа бытия. Другой прошел через искушение нигилизмом и вышел из него как поборник не связанного ничем внешним субъекта. Поэт вдохновлялся и тем, и другим, его влекла эсхатологическая утопия Соловьева, предвещающая торжество богочеловечества, но также его манил образ сверхчеловека-теурга, преобразующего мир своею суверенной волей.

Сильны в этом сборнике в этом сборнике мотивы о грядущей миссии России. Октябрьскую революцию (как и февральский переворот) поэт воспринял как весть о грядущем эсхатологическом преображении. Андрея Белого мало волновала суть самих социально-политических процессов. Последние воспринимались им лишь как отображение глубинного духовного переворота. Поэт убежден в том, что теперь на его глазах свершается мистерия, о которой он так грезил в юности. Андрею Белому показалось, будто наступила расплата за «Пепел»: утерявший при капитализме узы Традиции народ теперь получил шанс приобрести их заново. Почему? Потому что для поэта революция – эта та стихия, которая сметет серый угрюмый мир Модерна, который мучил как весь русский народ, так и его лично. Оправдались ли его ожидания?

Андрей Белый навсегда останется одной из самых замечательных личностей в истории русского символизма. Он обладал метущейся душой, которая часто заблуждалась и впадала в разочарования из-за неудач. Нельзя не признать сомнительными его интерес к антропософии и слепое восхваление февральского переворота. Однако необходимо отдать должное Андрею Белому в том, что он глубоко воспринял вполне традиционную идею Соловьева о всеединстве и стремился через свое творчество вернуть миру ту первоначальную целостность, которая искони была так естественна для него.

Использованная литература

  1. Белый А. Собрание сочинений. Стихотворения и поэмы / Сост., пред-исл. В. М. Пискунова; Коммент. С. И. Пискуновой, В. М. Пискунова. – М.: Республика, 1994. – 559 с.
  2. Вольпе Ц. С. Искусство непохожести. – М.: Советский писатель / 1991 Электронный ресурс:  https://www.chukfamily.ru/vople/volpe-proza/o-poezii-andreya-belogo
  3. Лавров Л. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. – 520 с.
  4. Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время/ А. Ф. Лосев; предисл. А. А. Тахо-Годи. – 2-е изд., исправл. – М.: Молодая гвардия, 2009 . – 617 [7] с.: ил. – (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1163).

[1] Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время/ А. Ф. Лосев; предисл. А. А. Тахо-Годи. - 2-е изд., исправл. – М.: Молодая гвардия, 2009. – 617 [7] с.: ил. - (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1163).

[2] Белый А. Собрание сочинений. Стихотворения и поэмы / Сост., пред-исл. В. М. Пискунова; Коммент. С. И. Пискуновой, В. М. Пискунова.– М.: Республика, 1994.— 559 с.

[3] Там же

[5] Лавров Л. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. - 520 с.

[6] Белый А. Собрание сочинений. Стихотворения и поэмы / Сост., пред-исл. В. М. Пискунова; Коммент. С. И. Пискуновой, В. М. Пискунова.– М.: Республика, 1994.— 559 с.

[7] Там же

[8] Там же

[9] Там же